От этой мысли меня затошнило. Желудок скрутило болезненным спазмом.
Я вспомнила глаза, полные темного, ненасытного голода. Но тут же, вслед за тошнотой, пришло предательское, липкое тепло внизу живота.
Тело помнило его прикосновения. Помнило, как его руки сжимали меня, не давая вырваться. Как его дыхание обжигало шею, когда он шептал о том, как мог бы меня уничтожить. Метка на запястье пульсировала в ответ на эти воспоминания, посылая в кровь жар и заставляя сердце биться болезненно и часто.
«Он спасет нас», — умолял внутренний голос. «Он единственный, кто может».
Я чувствовала себя разбитой вазой, которую кто-то кое-как склеил, но швы остались видны, и стоило чуть сильнее нажать — она снова рассыплется в прах.
Внизу скрипнула входная дверь. Глухой стук захлопнувшейся тяжелой дубовой двери эхом прошелся по дому. Затем шаги. Тяжелые, уставшие, но знакомые до боли.
Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой.
Папа вернулся.
Я услышала его голос еще до того, как он поднялся на лестницу. Голос звучал глухо, с ноткой растерянности и нарастающего гнева.
— Это что за розы на ступенях? — спросил он кого-то из слуг, оставшихся в холле. — Кто их разбросал?
Мое дыхание перехватило. Розы. Те самые, которые я швырнула дракону вслед. Алые пятна позора, лежащие теперь на мокрых ступенях нашего разоренного дома. Свидетельство моего безумия и его унижения.
Но слуги, видимо, уже не считали нужным убирать в доме, который скоро пойдет с молотка.
Шаги отца приблизились к двери моей комнаты. Дверь резко распахнулась.
Лицо отца было бледным, покрытым сетью мелких морщин, которые за сегодняшний день углубились, будто несчастье взяло нож и прорезало их еще сильнее.
В глазах плескалась усталость человека, который прошел через ад и потерял там всё, кроме дочери.
Он увидел меня, сидящую в кресле, дрожащую, обхватившую себя руками, и вся его усталость мгновенно сменилась испугом.
— Ди! — выдохнул он, бросаясь ко мне. — Что случилось? Тебя… тебя кто-то обидел?
Глава 39
Я не смогла сдержаться.
Вся моя броня, вся эта жалкая попытка казаться сильной, рухнула в одно мгновение. Я сорвалась с кресла и бросилась ему на шею, зарываясь лицом в его пахнущий дорогим парфюмом и холодным уличным воздухом сюртук.
Слёзы хлынули снова, горячие и неконтролируемые.
Отец крепко обнял меня, прижимая к своей груди, словно пытаясь защитить от всего мира, от кредиторов, от сплетен, от самого герцога. Его руки гладили меня по спине, неуверенно, осторожно, боясь причинить боль.
— Тише, тише, девочка моя, — бормотал он, целуя меня в макушку. — Я здесь. Я вернулся. Всё будет хорошо. Кто тебя обидел?
Его голос дрожал. Он чувствовал, как меня трясёт, и эта дрожь передавалась ему.
Вдруг он замер. Его руки напряглись, сжимая мои плечи чуть сильнее. Он немного отстранил меня, чтобы заглянуть в лицо, и в его глазах вспыхнул дикий, первобытный страх. Взгляд метнулся к окну, потом снова ко мне.
— Только не говори, что был жених! — догадался папа, и в этом шёпоте звучала такая мольба, что у меня внутри всё сжалось.
Я посмотрела на него, на его поседевшие виски, на глубокие тени под глазами.
Горло перехватило комом. Слова давались с трудом, каждое слово было как камень, который нужно вытолкнуть из груди, прежде чем оно прозвучит, нарушив тишину.
— Герцог... — прошептала я, задыхаясь от рыданий. — Он приезжал. Папа, он... он хотел жениться. Снова.
Воздух в комнате словно исчез.
Отец замер.
Его лицо, только что выражавшее тревогу, окаменело.
Седые брови медленно, тяжело сошлись на переносице, образуя глубокую складку. В его взгляде не было облегчения.
Не было радости от того, что нас могут спасти. Там читалось нечто гораздо более страшное — понимание. Понимание того, какая цена стоит за этим предложением.
Он медленно отстранил меня от себя, его руки скользнули с моих плеч, повиснув вдоль тела. Он смотрел на меня, и в его глазах отражался праведный гнев.
— Жениться? — повторил он тихо, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и зловещий. — После всего? После того, как он унизил тебя там, в храме? Надеюсь, ты ему отказала?!
— Папа… — прошептало сердце, переполненное такой острой, щемящей любовью, что грудь казалась тесной. Эта любовь была якорем, единственным, что удерживало меня от падения в бездну отчаяния, разверзшуюся у моих ног.
Отец стоял передо мной, такой родной и одновременно такой беззащитный в своём горе. Его руки, обычно такие уверенные, когда он подписывал контракты или управлял заводом, сейчас слегка дрожали. Но в его глазах, усталых и покрасневших, горела та самая сталь. Сталь человека, который готов сгореть дотла, но не отдаст свою дочь на растерзание.
И эта сталь передалась мне. Я почувствовала силу. Силу, которая пряталась в безграничной любви к этому человеку.
— Да, я отказала ему! — твёрдо произнесла я, и мой голос, ещё минуту назад дрожащий от рыданий, обрёл звонкую чёткость. Я выпрямила спину, встречая его взгляд. — Я сказала «нет». Я выбросила его розы в окно. Я не буду его женой. Никогда.
Он сделал шаг ко мне и снова обнял, крепко прижимая к своей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сбивчиво, но ритмично. Тук-тук. Тук-тук. Как эхо моего собственного.
Глава 40
— Правильно сделала, доченька, — выдохнул он мне в макушку, и его голос звучал хрипло, но убежденно. — В любви, Ди, как в самых жестких деловых переговорах. Если партнер обманул тебя однажды, если он нарушил слово у алтаря, выставив тебя на посмешище… Он обманет и второй раз. И третий. Ты молодец. Ты правильно поступила, моя девочка. Все правильно.
Он немного отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его ладони легли мне на плечи, тяжелые и теплые. В его взгляде читалась мольба, смешанная с железной волей.
— И запомни мои слова, Адиана, — произнес он медленно, вкладывая в каждое слово вес клятвы. — Я не хочу, чтобы ты соглашалась на брак с кем угодно ради меня. Поняла? Ни с герцогом, ни со старым Видексом, ни с каким-нибудь безликим богачом, который предложит покрыть наши долги.
Его пальцы слегка сжались на моих плечах, причиняя почти приятную боль, возвращающую меня в реальность, придающую мне силу.
— Лучше мы потеряем всё, — продолжал он, и в его голосе прорезались металлические нотки того самого дельца Фермора, который спуску не давал конкурентам. — Лучше мы будем жить в одной комнате, есть черный хлеб и сами чистить свою обувь, чем я увижу, как гаснет свет в твоих глазах. Чем я увижу, как ты умираешь внутри, лежа рядом с человеком, который тебя не любит или которого не любишь ты. Ты слышишь меня? Твоя жизнь, твое счастье — это не разменная монета для спасения завода. Завод можно построить заново. Деньги можно заработать. А вот сломленную душу дочери я себе не прощу никогда.
Слезы снова навернулись на глаза, но теперь они были не горячими от стыда, а теплыми от благодарности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле стал слишком большим.
— Мы справимся, Ди, — прошептал он, целуя меня в лоб. — Обязательно справимся. Вместе.
В этот момент, стоя в объятиях отца, среди руин нашей прежней жизни, я поняла одну страшную и освобождающую вещь: я действительно готова умереть, лишь бы не видеть боли в его глазах. Но еще больше я поняла, что он готов умереть, лишь бы не видеть этой боли в моих.
“Темная магия. Запретные книги в шкафу”, — пронеслась в голове мысль, когда я вспомнила закрытый шкаф в библиотеке.
“Может, там есть способ, как все решить?”
Я слышала, как люди прибегали к темным ритуалам. И некоторым удавалось. Про тех, кто сумел выбраться из долговой ямы, говорили: “Он продал душу хаосу”. И в этих словах была смесь страха и восхищения.
