Может, и мне удастся? Может, и моя душа чего-то стоит?
Но вслух я ничего этого не сказала. Я лишь крепче прижалась к отцу, цепляясь за его тепло, как за последний островок спокойствия в мире, который стремительно рушился вокруг нас.
Глава 41
Отец ушел рассчитывать слуг.
Я слышала, как его шаги удалялись по коридору — тяжелые, размеренные, будто каждый шаг давался ему с трудом.
За дверью послышались приглушенные голоса, тихие всхлипы, шорох удаляющихся шагов. Бенедикт, наш старый дворецкий, прошел мимо моей комнаты, неся в дрожащих руках маленький чемодан. Его глаза, обычно такие спокойные и мудрые, были наполнены слезами. Он не посмотрел в мою сторону. Не смог.
Дом умирал. Не с грохотом, не с криками — тихо, как умирает свеча, когда фитиль догорает до конца.
“Вот уже и слуг рассчитали…” — подумала я, пытаясь придать себе хладнокровие.
Тишина в комнате давила на уши, словно я погрузилась под воду. Метка на запястье пульсировала глухим, навязчивым ритмом — не боль, не жар, а что-то среднее. Напоминание. Укор. Обещание.
Я провела пальцами по кружеву манжета, чувствуя под тонкой тканью пульсацию золотого узора. Он был живым. Он дышал. Он ждал.
Нет.
Я резко отдернула руку, словно обожглась.
Мне нужно было думать. Действовать. Что-то делать. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, не давая схватить ни одной.
Отец сказал, что мы справимся. Но я видела пустоту в его глазах. Видела, как дрожат его руки. Мы не справимся. Не такими темпами.
И тогда, сквозь туман отчаяния, в сознании всплыла снова мысль. Темная. Запретная. Шепчущая голосом самой ночи.
Библиотека.
Там, в дальнем углу, за массивным дубовым шкафом с трактатами по истории и геральдике, был еще один шкаф. Меньше. Старее. Запертый на тяжелый медный замок, который отец никогда не открывал при мне.
«Там ничего интересного, Ди, — говорил он, когда я тянулась к странной резьбе на дверце. — Старые бумаги. Пыль. Не трогай. Только прошу тебя, не открывай его. Ради меня…».
Но я видела, как он иногда стоял перед этим шкафом. Один. В полной тишине. С выражением лица, которого я не понимала — не страх, не грусть, а что-то среднее. Обычно это происходило в моменты, когда нависала угроза банкротства.
Я поднялась с кресла. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один.
Коридор встретил меня полумраком и запахом воска — нашего семейного воска с приятным запахом уюта.
Я шла, не глядя по сторонам, чувствуя, как стены словно сдвигаются, сужая пространство. Портреты предков на стенах смотрели на меня с немым осуждением. Или с жалостью? Я не могла понять.
Библиотека встретила меня тишиной и пылью.
Воздух здесь был другим — густым, старым, пропитанным запахом бумаги, кожи и чего-то еще. Чего-то металлического. Как будто здесь когда-то пролили кровь.
Я подошла к дальнему шкафу.
Он был меньше остальных, вырезан из темного, почти черного дерева. Резьба на дверцах изображала не гербы и не цветы, а странные, переплетающиеся узоры — не то змеи, не то корни, не то письмена на забытом языке. В центре — медный замок, тусклый от времени, с ключом, который так и остался в скважине. Отец доверял мне. Доверял моему слову. И если я обещала не открывать его, то не стану.
Рука дрогнула, когда я потянулась к ключу.
Пальцы были холодными, непослушными. Ключ повернулся с тихим, скрипучим звуком, который прозвучал в тишине как выстрел.
Дверца отворилась.
И меня ударил запах.
Не пыль. Не бумага. Что-то сладковатое, тяжелое, тошнотворное. Я инстинктивно прикрыла рот ладонью, но было поздно — запах уже заполз в легкие.
Книги.
Глава 42
Они стояли на полках плотным рядом, но выглядели не как книги. Переплеты были сделаны из чего-то… неправильного. Кожа? Но не телячья, не козья.
Слишком тонкая. Слишком…
Фу! Я даже знать не хочу, что это когда-то было человеком.
Одна книга, самая толстая, в центре полки, имела на обложке странный узор — как будто кто-то провел пальцем по влажной поверхности, оставив след, который так и не высох.
Я протянула руку, чтобы взять одну из них.
И отдернула, как от огня.
Книга шепнула.
Не звук. Не слово. Ощущение. Как будто чей-то голос прошел прямо по коже, по нервам, оставив после себя ледяной след. Я не разобрала слов, но почувствовала смысл. Приди. Посмотри. Узнай.
Сердце колотилось так сильно, что ребра ныли. Дыхание сбилось. Но я не ушла. Не смогла.
Отчаяние — странный советчик. Оно не дает думать. Оно толкает. Заставляет делать то, от чего в обычном состоянии ты бы отшатнулась в ужасе.
Я взяла самую тонкую книгу.
Переплет был теплым. Почти горячим. Я открыла ее.
Страницы были сделаны из странной бумаги. Тонкие, полупрозрачные листы, на которых буквы были написаны не чернилами, а чем-то темным, густым, что слегка поблескивало при свете. Буквы шевелились.
Не буквально. Но стоило задержать на них взгляд, как они начинали перетекать, менять форму, складываясь в новые слова, новые фразы.
Ритуал Призыва.
Я пролистала дальше.
Иллюстраций не было. Только текст. Но он был не на том языке, на котором я читала обычно. Слова были знакомыми, но расставленными в таком порядке, что смысл просачивался в сознание каплями, медленно, мучительно.
Нарисуй круг. Разденься догола. Предстань пред оком Хаоса в первозданном виде…
Призови Хаос. Не имя. Заклинание и желание. Истинное. Отчаянное.
Если твоя душа достойна — Он явит часть Себя. Чтобы услышать. Чтобы оценить. Чтобы… заключить сделку.
Дальше шли условия. Требования. Предупреждения.
Цена будет равна ценности твоей души.
Если ты лжешь — Он узнает.
Если ты слаба — Он поглотит.
Если ты сильна — Он даст тебе силу. Но помни: сила Хаоса не бывает бесплатной. Она всегда берет больше, чем дает.
Если ты будешь с кем-то, Хаос не явит себя. Хаос не любит свидетелей.
Я закрыла книгу.
Руки дрожали так сильно, что страницы зашелестели, как будто книга смеялась.
Хаос.
Слово повисло в воздухе, тяжелое, как камень. Я слышала о Нем. Шепотом. В разговорах, которые обрывались, когда я входила в комнату. «Проклятый». «Тот, кто забирает души». «Тот, кто дает силу ценой всего».
И я подумала об отце.
О его глазах, когда он говорил: «Твоя жизнь — не разменная монета».
О его руках, которые дрожали, когда он подписывал бумаги о банкротстве.
О его любви — тихой, безграничной, готовой на все.
И я подумала о себе.
О метке, которая пульсировала на запястье, напоминая о том, что я не свободна. Что мое тело предает меня. Что я хочу того, кто уничтожил меня.
О гордости, которая была единственным, что у меня осталось.
Об отчаянии, которое заползало под кожу, как яд.
Если моя душа хоть чего-то стоит…
Мысль прозвучала в голове тихо, почти неслышно. Но она была.
Я посмотрела на книгу.
Она лежала на столе, раскрытая, как будто ждала. Страницы слегка шевелились, хотя в комнате не было сквозняка. Буквы перетекали, складываясь в новые узоры, новые обещания, новые угрозы.
Я сделала глубокий вдох.
Воздух был густым, сладковатым, тошнотворным. Он втягивался в легкие, в голову, в душу.
Хорошо.
Я не знала, кому говорю. Себе? Книге? Тому, кто, возможно, слушал?
Ладно. Если моя душа хоть чего-то стоит… пусть Он придет. Пусть услышит. Пусть… поможет.
Я не верила. Точнее, верила, но не до конца. Но отчаяние — странный союзник веры. Оно заставляет надеяться там, где надежды нет.
Я начала готовиться. Нужно прочитать всё, что есть про ритуал.
И только бы папа не вошел! И не узнал, что я задумала. Я прижала книгу к груди, словно темное сокровище.
