Пока слежу за порядком в библиотеке, смогу писать по две-три работы в день для ленивых адептов вроде Эрика. Это еще несколько десятков в неделю.
Я справлюсь!
Остальное займу у Лины. Спрошу у Триши или Ханны. Они не откажут! Они всегда были добры ко мне.
Буду отдавать потом весь год со своей зарплаты. Буду весь год бесплатно писать за них сочинения.
Но я не сдамся!
Влетаю в библиотеку так спешно, что мистер Торн, библиотекарь, хмурит седые брови, глядя на меня с неодобрением.
– Что это вы… – В светлых глазах мелькает узнавание. А потом на лицо старика наползает тень. – А, мисс Вейн. Подойдите, пожалуйста.
Что-то в его голосе подсказывает: ничего хорошего меня не ждет.
– Да, мистер Торн, – мой голос дрожит от волнения.
– Мне жаль, мисс Вейн. – У него на глазах слезы. И мне делается страшно от предчувствия.
Он протягивает конверт. Еще одна официальная печать.
– Мне очень жаль, – повторяет он тихо. – Это не мое решение. Мне приказали.
Открываю. Читаю.
«...в связи с поступившей жалобой о порочащих связях между студентами... Академия не может терпеть подобного поведения от своих сотрудников... увольнение с немедленным вступлением в силу...»
Смотрю на господина Торна. Он не выдерживает моего взгляда, отворачивается.
– Кто? – голос звучит хрипло. – Кто подал жалобу?
– Глава попечительского совета. – Он качает головой и кивает на бумагу в моих руках. – Приказ пришел только что.
Я сжимаю письмо в пальцах, а потом начинаю разглаживать его. Хочу найти имя того, кто отдал приказ.
Если я поговорю с ним лично. Смогу убедить в том, что я не такая… Смогу отстоять свою репутацию…
Взгляд падает на алую печать внизу страницы. Под ней размашистая подпись – вся из вензелей и закорючек. Ничего не разобрать.
А еще ниже аккуратным почерком имя моего палача.
Мирабэлла Аркрейн.
ГЛАВА 7. СЛОМ
Элара
Стипендия аннулирована. Работы не осталось.
Два письма на официальном пергаменте с печатями академии лежат в ящике моего стола, и я больше не достаю их. Не хочу чувствовать то холодное удовлетворение, которое мой дар улавливает на бумаге. Не хочу видеть эту подпись – витиеватую, надменную: “Мирабэлла Аркрейн, глава Попечительского совета”.
Так он отомстил мне?
За мои слова, брошенные тогда в библиотеке. Просьбу больше не приближаться ко мне.
Руками матери отобрал у меня все, что я имела.
Меня разрывает от отчаянной злости. Я хочу подойти к нему и потребовать объяснений. Потребовать вернуть мне все, что он отобрал.
Я не делаю этого.
Не хочу, чтобы он знал, что снова переиграл меня.
Не хочу снова видеть торжество в его глазах и его ледяную ухмылку.
Вместо этого я трачу драгоценное время на поиск работы.
Три дня я встаю затемно и обхожу все лавки, мастерские и конторы. И везде получаю один ответ. Никто не готов нанять адептку, не окончившую академию.
И только в самом дальнем и грязном районе я слышу долгожданное “да”. И вместо Ледяной Принцессы становлюсь королевой грязного белья.
Прачечная каждый день встречает меня паром, запахом мыла и грязных носков.
Каждый день – адский труд.
Руки краснеют от горячей воды и щелока. Хозяйка прачечной – Бетти – показывает, как правильно тереть ткань, как полоскать, как выжимать, чтобы не оставалось ни капли воды. Это выглядит просто, когда делает она. Когда пробую я, руки скользят, ткань выпадает обратно в чан, вода брызгает мне в лицо и на одежду.
Уже на следующий день кожа на костяшках начинает трескаться. Через два – на ладонях появляются волдыри. Спина ноет так, будто меня избили, пальцы горят огнем, а в легких засел едкий запах мыла.
Дни сливаются в один бесконечный кошмар.
Утром – еще до завтрака – первая смена в прачечной. Потом бегом в академию на лекции, которые успеваю посетить. Часть приходится пропускать – я попросту не успеваю. Потом – снова в прачечную до самой ночи, если достаточно заказов.
Бетти кормит меня обедом, хоть это и не входит в условия договора. Ей просто жаль меня.
Она не сразу соглашается нагрузить меня работой, но я умоляю ее. У меня нет выбора.
Бетти рада бы платить мне больше, но не может. Она и сама работает с рассвета и до закрытия – лишь бы свести концы с концами.
Я стараюсь не плакать при ней – мне и без того стыдно от ее жалости. Но она будто все понимает без слов.
– Ешь, Ларочка, ешь – приговаривает она, подкладывая мне еще хлеба за обедом. – На тебе уже живого места нет. Куда тебе столько работы? Тебе гулять надо. Жить. А не гнить здесь вместе со мной.
– Учеба, – отвечаю коротко. – Мне нужно заплатить за учебу.
Она вздыхает, качает головой, но больше не расспрашивает. И я благодарна ей за это. Не хочу говорить. Не хочу объяснять, как один из самых богатых адептов Арканума уничтожил мое будущее из мести.
И как глупа я была, что поверила ему. Дважды.
К концу первой недели мои руки покрыты незаживающими трещинами. Спина непрерывно болит. В голове туман – я пытаюсь учиться ночью и сплю все меньше и меньше.
Лина смотрит на меня с ужасом и жалостью. Приносит мне еду из столовой и щедро одалживает мне почти все свои сбережения – двести империалов.
Я обещаю отдать ей все до медяка. Но понимаю, что мне нужно еще больше смен, чтобы хотя бы просто остаться в академии.
* * *
Полторы недели проходят как в тумане.
Я почти не соображаю. Делаю одни и те же движения по кругу. Бездумно. Бессмысленно – за одним кругом следует новый. И так до бесконечности.
Стираю, полощу, выжимаю, развешиваю. Снова стираю.
Перестаю думать. Перестаю чувствовать.
Ни боли. Ни страха за свое будущее. Ни этой пустоты в груди, которая поселилась после той ночи.
Ничего.
Единственное, что я делаю – считаю дни. И монеты.
Дни тянутся бесконечно долго и при этом проносятся слишком быстро. Быстрее, чем копятся деньги.
Я все понимаю. Я знаю, что не успею.
Мне нужно работать круглые сутки и иметь еще две пары рук, чтобы успеть. Но я продолжаю тереть чужие простыни, выводить застарелые пятна с чужого белья.
Что-то внутри меня – упрямое, яростное, – отказывается сдаваться. Я буду бороться до последнего дня. До последней минуты. Назло всем, кто решил, что от меня можно избавиться. Назло ему.
Особенно – назло ему.
И хотя бы в одном эта каторжная работа помогает: я не думаю о Деймоне Аркрейне. Почти не думаю. Слишком устала для этого.
* * *
Сегодня особенно тяжело.
Я не спала почти двое суток – вчера работала до самой ночи, а потом писала эссе для Эрика. Он все так же не справляется сам. Зато за три часа работы я получила почти столько же, сколько за целую смену в прачечной.
И теперь стою у чана с очередной горой белья и двигаюсь как во сне. Погружаю ткань в воду, тру, выжимаю. Снова и снова. Вода мутная, серая, пахнет чем-то прогорклым. Руки саднят – как и каждый день.
Мыслей почти нет. Только усталость – тяжелая, вязкая, бесконечная. Она давит на плечи, на веки.
Зато я не думаю о нем.
Эта мысль приносит странное, горькое удовлетворение. От меня почти ничего не осталось. Я едва держусь на ногах. Уже стемнело, но впереди еще много работы.
Но я больше не вспоминаю о его поцелуях. О его губах на моей коже. О его руках на моей талии. О бархате его голоса.
В сердце замирает тупая боль. Неужели я еще способна чувствовать?
– Ларочка, ты как, успеваешь?
Бетти входит с новой корзиной белья и ставит на пол.
– Да, все отлично! – Я натягиваю улыбку, не желая снова видеть жалость в ее взгляде. – Сегодня готова задержаться до закрытия.
В выходной я могу взять еще больше смен. И неважно, что я уже забыла, что значит отдых.
– Смотри у меня! – шутливо грозит пальцем она. Оставляет корзину и уходит в соседнюю дверь, где занимается глажкой и сортировкой.
