Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

О, эти глаза...

Дракон ошибся, и так и не понял, в чём именно заключалась его ошибка. Возможно, его любовь была слишком сильной, его желание удержать её – слишком отчаянным, и магия кольца, питавшаяся его эмоциями, вырвалась из-под контроля, многократно усилила первоначальный замысел.

Пламя, вырвавшееся из его груди, было не красным и не оранжевым. Оно оставалось ослепительно белым, гудящим, словно адские хоры пели оду его безумию. Это пламя стирало мир вокруг себя, превращая его в ничто.

Огонь выжег всё вокруг за долю секунды. Массивные каменные стены оплавились, превратились в стекло. Драгоценные гобелены, помнившие прикосновения королевских рук, обратились в пепел, даже не успев задымиться. Книги и древние фолианты, хранившие мудрость веков, рассыпались белой пылью.

И... Ирия.

Женщина смотрела на него, её глаза были широко раскрыты, в них не было ни капли страха – лишь бесконечное, пронзительное удивение и любовь. Ирия даже не успела вскрикнуть, не успела протянуть к нему руки. Дариан успел лишь увидеть, что она исчезла в его собственном, белом и гудящем пламени, растворилась, как видение, как его смелая мечта. От неё не осталось ничего – ни пепла, ни тени, ни даже запаха. Белый огонь пожрал её без остатка, забрал у него единственное, что делало его существование осмысленным.

Это пламя – последнее, что он видел в своей жизни. Ослепительная, невыносимая белизна, пронзительный вой огня и хруст ломающихся законов мироздания. Боль обрушилась на него, захватила его рассудок, стала частью его сути. Ненасытное белое пламя осталось в его глазах, превратилось в вязкий, непроглядный дым, скрыло мир навсегда.

Чудо, к которому он так стремился, обернулось страшнейшим проклятием. Артефакт, почувствовавший его гордыню и отчаяние, проклял его, выжег его зрение и лишил его возможности контролировать собственное пламя. Теперь любая его эмоция, любой всплеск чувств грозил высвободить эту белую, стирающую стихию, превращал его в ходячее оружие массового уничтожения.

Сколько раз вспыхивал он, рыдая, вслепую пересыпая пепел в ладонях? Сколько раз огонь бесновался вокруг него, когда Дариан бессильно бился об пол, бесконечно виня себя? Он не мог сосчитать.

Сын выжил в тот раз, будучи полудраконом, защищённый собственной, ещё не пробудившейся до конца магией и, возможно, остатками материнской любви, создавшей вокруг колыбели невидимый щит. Он сладко спал, когда мир вокруг него по щелчку пальцев обратился в пепелище. Дариан, иногда выныривающий из темноты своего отчаяния, находил руками его крошечное, горячее тельце и понимал, что он не должен оставаться рядом с ребёнком. Руки лорда дрожали, мужчина боялся прижать ребёнка к груди, страшился, что остаточное тепло его проклятия сожжёт младенца так же, как и его мать. Драконом тот оставался лишь наполовину – наступит ли день, когда его человеческая часть не выдержит драконьего жара отца?

Дариан не хотел думать, что произойдёт в тот момент, когда его детские капризы или страхи вызовут всплеск магии, который дракон не сможет контролировать. Он больше не мог заботиться о нём. Каждое прикосновение к сыну отзывалось в его душе эхом того белого огня, что поглотил Ирию. Больше всего отныне он боялся, что с сыном случится то же, что и с его возлюбленной, что его собственная, проклятая природа однажды проснётся и уничтожит последнее, что у него осталось от неё.

Хозяин Холмов корил себя за её смерть каждую секунду своего бессонного существования, и корил за то, что посмел отдать сына в чужие руки, признал своё поражение перед лицом судьбы, которую пытался обмануть. Большее, что он мог сделать – передать ребёнка в руки, что не бросят его, и это было деянием высшего отчаяния, криком о помощи, адресованным самому миру, который он так презирал.

– С тех пор я не касался этого проклятого кольца. Я запер его в своих покоях, а себя – здесь, чтобы больше не быть повинным в чужой смерти, – закончил Дариан свой рассказ, и его голос прозвучал сухо и безжизненно, словно он уже давно похоронил себя в этом каменном склепе.

Слепой, проклятый, обречённый на вечные муки, он стал призраком в собственных владениях, тенью, блуждающей по коридорам, которые когда-то были наполнены светом и смехом. Мужчина выбрал отшельничество, считая его единственным возможным искуплением за свой грех и единственной защитой для мира от монстра, которым он стал.

Ленора слушала его обрывистые реплики, прижав руки к груди. Она стояла неподвижно, и пламя камина отбрасывало пляшущие тени на её бледное, напряжённое лицо.

Когда она шла сюда, то представляла себе чудовище, тирана, безумца... перед ней же сидел страдалец, раздавленный горем, которого не пожелаешь и злейшему врагу. Глаза её увлажнились, слёзы сияющей росой повисали на ресницы, стекали по щекам, оставляли блестящие дорожки на коже. Ленора тихо всхлипывала, пыталась сдержать рыдания, но в наступившей тишине зала этот звук казался оглушительным. Смотрительница приюта знала, что такое потери. Как никто другой она знала, что потери поедают душу, оставляя лишь звенящее эхо.

Дариан поморщился. Его голова резко дёрнулась в её сторону, словно её слёзы причиняли ему физическую боль. Его обострённый слух улавливал каждый её вздох, каждое движение воздуха, вызванное её плачем. Звук чужого сострадания казался ему невыносимым.

– Не смейте жалеть меня, – резко произнёс он, и в его голосе снова прорезались стальные, властные нотки, заставившие её вздрогнуть. – Ваша жалость – оскорбление моей вины. Я не нуждаюсь в слезах случайной путницы, заблудившейся в моих владениях.

Ленора поспешно вытерла лицо рукавом платья, её движения были порывисты, в в глазах, когда она подняла их на него, отсутствовали страх и злоба. Женщина видела перед собой не грозного лорда, а израненную душу, прячущуюся за стеной гордости и навалившейся на него беды.

– Я не жалею вас, – ответила ему Ленора, и её голос, хоть и дрожал от переполняющих эмоций, звучал на удивление твёрдо и ясно. – Я лишь скорблю вместе с вами... Потерять любимую женщину, потерять зрение, потерять возможность обнять собственного сына – это горе, от которого не откупиться никаким золотом. Неужели вы теперь останетесь здесь навеки, предаваясь самобичеванию, пока ваш сын растёт, не зная ни вашего имени, ни вашей любви?

Дариан медленно повернул голову к огню. Его незрячие глаза, затянутые молочной плёнкой, отразили блики пламени и создали иллюзию, что внутри них всё ещё тлела жизнь.

– Да, – отрезал Дариан, и это короткое слово упало между ними, словно тяжёлая надгробная плита, навсегда закрывавшая вход в склеп. – Моё место здесь, во тьме. Мой сын в безопасности вдали от меня. Это единственный правильный путь.

Ленора сделала шаг вперёд. Её валенки, насквозь сырые, зашуршали по пыльному ковру. Женщина подошла к нему вплотную, так близко, что он мог почувствовать исходящее от неё тепло, запах её кожи, смешанный с морозной свежестью. Она смотрела в его лицо, изучала каждую линию, каждую морщинку скорби, застывшую на его прекрасных, суровых чертах. Дариан не видел её, но слышал её приблизившееся дыхание, чувствовал, что менялось давление воздуха рядом с ним, ощущал её присутствие всем своим существом, привыкшим к одиночеству.

– Вы говорите, что не контролируете себя. Что ваша магия вырвется наружу и уничтожит всё живое, – произнесла она тихо, но чётко. Каждое её слово звенело в тишине зала ударом колокола. – И вы были злы, когда я пришла... Вы были в печали, в ненависти, когда вспоминали свою историю... Ваши эмоции зашкаливали, ваши ярость и горе должны были бы вызвать то самое пламя, о котором вы говорили.

Женщина сделала ещё полшага. Её рука поднялась, но не коснулась плеча Дариана, зависнув в нескольких мгновениях до прикосновения.

– Но его нет. Я всё ещё жива. Камин горит, стены целы, и я стою здесь, дышу и говорю с вами. Значит, вы контролируете себя. Значит, вам ещё рано себя закапывать, лорд Дариан. Вы не чудовище на самом деле. Вы... просто слишком долго верили, что вы чудовище.