Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Мы отправляемся в путь.

Темнеет быстро. Горы отбрасывают длинные синие тени, а небо становится густым, чернильным. Мы с Ханом почти не разговариваем. Каждый погружён в свои мысли. Только стук копыт и хриплое дыхание лошадей нарушают тишину.

Дорога до трактира у перевала уводит нас всё выше. Воздух становится прохладнее, пахнет пылью и травами. Где-то вдалеке протяжно завывает волк.

Когда мы подъезжаем к трактиру, ночь почти вступает в свои права. Лишь фонарь над входом рассекает мрак. Свет тусклый, жёлтый, с дрожащими бликами на досках крыльца. Вывеска с изображением собаки сейчас едва видна, но прочесть название трактира можно — «У Скального Пса».

От дверей доносится гул голосов и глухой звук чьего-то смеха. Здесь явно не спят.

Я соскальзываю с седла и киваю Хану, мы вместе поднимаемся по ступеням.

Дверь распахивается с лёгким скрипом. Тепло и запахи дешёвого пойла, копчёной дичи и дыма ударяют в лицо, едва не сбивая с ног после прохладной свежести ночи.

Внутри полно народу. Кто-то спорит у стойки, кто-то храпит за столом, уронив голову на руки. В углу играют в кости, а у дальней стены несколько мужчин что-то бурно обсуждают.

— Но где же Арвион? — спрашиваю я, замирая на пороге.

— В «Псе» есть ещё один зал для особых гостей, — морщится Хан. — Подожди здесь, только ни с кем не говори. Я быстро.

Я киваю, хочу закрыть дверь трактира, но вдруг слышу на улице в отдалении стук копыт. Будто едет с десяток человек минимум. Это вызывает смутную тревогу.

Я отступаю к стене, ближе к очагу, стараясь не попадаться никому на глаза. Проходит минута, затем ещё одна.

И вдруг дверь трактира распахивается с грохотом. В неё врываются люди в плотных чёрных плащах с нашитыми серебряными знаками порядка — имрийцы, Хранители правопорядка.

— Всем стоять! — кричит один из них. — Мы не причиним вреда! Мы ищем нескольких вари!

Стоять никто не собирается.

— Облава, — слышится громкий вопль.

В зале сразу поднимается гвалт. Кто-то опрокидывает табурет, кто-то хватается за оружие. Один из игроков в кости отпихивает своего собутыльника и пытается сбежать через заднюю дверь.

Я сильнее жмусь к стене, втягивая воздух. Страх берёт за горло. Я оказалась не в том месте, не в то время.

Где Хан? Где Арвион⁈

Что, демоны всех задери, происходит?

Один из Хранителей хватает пьяного бородача за грудки, швыряет его на пол и выкрикивает:

— Он у нас в розыске! Это один из них!

Я делаю несколько шагов в сторону, нога чуть скользит по мокрому полу. Справа начинается драка — кто-то ломает табуретку об чью-то спину, хруст дерева, крики, свист лезвия в воздухе. Я слышу, как стреляет костестрел.

Я пытаюсь потихоньку двигаться в сторону от заварушки, пытаюсь не выдать себя, размышляю, как бы ускользнуть незамеченной, когда вдруг сильные руки хватают меня сзади.

Грубая ладонь прижимает мне рот, другая — обхватывает талию. Я рвусь, бьюсь, но мужчина слишком силён.

Он резко разворачивает меня и отступает вглубь — в тёмную боковую дверь, которую я прежде не заметила. Мы проскальзываем внутрь, и дверь с лёгким щелчком захлопывается за нами.

Я стою в темноте, тяжело дыша, спиной к незнакомцу. Он прижал меня к себе крепко, дышит прямо в мою макушку, горячо, резко. Его вторая рука уже не на моей талии. Я не заметила, как она добралась до груди и сейчас мягко сжимает полушарие, поглаживая его. Это вызывает новую волну негодования, я принимаюсь брыкаться ещё сильнее.

Снаружи всё ещё слышны крики и звон стали.

Вдруг понимаю то, чего не заметила из-за паники, охватившей меня.

Рука, которая зажимала мне рот была в перчатке. И запах… я узнаю его запах везде, где бы не была.

Почему мы всё время сталкиваемся? Что за насмешка судьбы?

— Ран! — возмущённо шиплю я. — Ты что здесь забыл⁈ И хватит меня лапать!

Глава 10

Регаран. Восемнадцать часов назад

Просыпаюсь чуть раньше обычного. Сейчас около пяти утра. В паху всё каменное после того, что снилось ночью.

Я не твоя вещь, я — женщина, которая скоро станет свободной.

Первое желание было — догнать дерзкую девчонку, прижать к стене, задрать юбку простецкого дешёвого платья и взять прямо там у стены, в коридоре дешёвого постоялого двора.

Тогда бы запомнила, что бывает, если начать перечить мне.

Именно это мне и снилось. Я брал Миру сначала в коридоре, потом в небольшой деревянной купели, затем на узкой кровати постоялого двора.

Я вколачивался в смуглое нежное тело, смотрел в ярко-голубые варийские глаза. А жена умоляла меня продолжать, кричала моё имя, бесстыдно подставляла своё тело, отдавалась так, как не делала этого никогда раньше.

Дыхание до сих пор тяжёлое, мышцы напряжены до предела, в голове гудит, как после затяжного сражения.

Стягиваю простыню и сажусь на край кровати полностью голый.

В комнате душно. Чем ближе к Эшре, тем жарче погода. Столько лет прошло, а я помню всё в мелочах.

Пару минут так и сижу, глядя в окно постоялого двора. Света почти нет — только серый полумрак и лёгкий туман, стелющийся над холмами.

Нужно было вчера узнать, где комната Миры и пойти к ней. Стала бы она противиться? Что-то мне подсказывает, что да. Раньше она никогда так не поступала.

Поднимаюсь, подхожу к чаше с лежащими там зачарованными ледяными камнями. Опускаю лицо в холодную воду. Не помогает.

Поворачиваюсь к зеркалу. Оттуда на меня смотрит зверь с острыми скулами, часто вздымающейся грудной клеткой и затуманенным взглядом.

Этот зверь — я. И он хочет завладеть этой женщиной.

Не нежно и осторожно.

По‑другому.

Так, чтобы запомнила, кому принадлежит. На ней моя метка. Моё клеймо.

Я выпрямляюсь. Волосы мокрые от ледяной воды, но внутри всё горит огнём. Злость на то, что не могу выкинуть из головы сладко пахнущую орхидеями шлюху вибрирует в груди.

Нужно напомнить Миравель, что мы всё ещё муж и жена. А значит, она должна быть покорной. Если я говорю, что она не должна ночью разгуливать в шлюшьем наряде на постоялом дворе среди мужланов, которые пялятся на её сиськи, значит не должна. Её место в комнате.

Я быстро одеваюсь и выхожу из комнаты.

Спускаюсь по скрипучей лестнице в общий зал постоялого двора. Внизу уже начинает пахнуть жареным мясом и кислым хлебом.

Сажусь так, чтобы видеть лестницу, так я не упущу Миравель из виду. Можно было бы узнать, в какой она комнате и разбудить, но я не стану. Женщины — слабые и изнеженные существа. Им нужно отдыхать после тяжёлой дороги. А мне не привыкать.

Заказываю себе простой завтрак: жареные яйца, копчёная грудинка, каша с мёдом и крепкий чёрный кофе.

— Я хочу, чтобы, когда моя жена спустилась, ей сразу же принесли завтрак, — обращаюсь я к подавальщице — сухоплечей женщине с седыми космами, собранными в пучок на затылке. — У вас есть нормальная еда?

— У нас есть пшеничная каша с тушёными яблоками, корицей и орехами. Женщины её любят. А ещё лепёшки из кукурузной муки с мёдом и фруктами.

— На завтрак моя жена любит вяленую ветчину и белый свежеиспечённый хлеб с маслом.

— Найдём.

— К этому добавьте яйца и чёрный чай — кофе она пьёт редко.

— Как скажете, господин.

Через десять минут мне приносят мою еду.

Я пододвигаю к себе тарелку, беру вилку. Еда простая, но сытная. Яйца поджарены до хрустящей корочки, грудинка отдаёт дымком. Каша сладкая, горячая, пахнет цветочным мёдом. Кофе горький, обжигающий — именно такой, как мне нужно сейчас.

Я ем медленно, не сводя глаз с лестницы. Если Мира опять вырядится в платье простолюдинки, я её выпорю. У неё огромный гардероб, наверняка везёт с собой десятки сундуков с платьями и украшениями. К чему выряжаться в тряпьё?

Время идёт.

Я смотрю в окно, где утренний свет уже заливает каменные стены и полусухой сад у ворот постоялого двора. Птицы щебечут, стучат копыта лошадей. Я допиваю кофе, уже третий по счёту, и чувствую, как внутри начинает подниматься раздражение.