Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

У паха герцога сидит на коленях другая девушка. Такая же юная и свежая. Судя по движениям её головы, она занимается тем, что удовлетворяет герцога. На секунду я успеваю увидеть мелкое вялое достоинство наместника.

Чуть в стороне три девушки — полностью обнажённые — танцуют под нежную музыку лютни и флейты. Они призывно изгибаются, демонстрируя самые потаённые части своего тела.

Ещё одна — варийка с серьгой в носу — сидит у жирных ног герцога и массирует их, напевая похабную песню.

Когда двери зала распахиваются от моего удара, музыка замирает. Обрывается на полувздохе флейты.

Герцог оборачивается не сразу. Он заканчивает жевать, покровительственно оглаживает макушку девчонки, которая старается привести в боевую готовность достоинство престарелого сластолюбца. И лишь потом медленно, с ленцой поворачивает голову и хмурится, увидев меня.

— Ты ещё кто такой? — вопрошает Таррос раздражённо.

В его взгляде появляется презрение, едва он замечает мою простую дорожную одежду.

— Мой наместник, — тщедушный посланник выскакивает из-за моей спины. — К вам прибыл Верховный Маршал Дракхарион. Прямиком из Валмириса по приказу Его Императорского Величества.

— Я… я же велел уведомить меня заранее! И как вы успели так быстро добраться? — герцог отпихивает от своего паха девчонку ногой, а затем повышает голос: — Вон! Вы все!

Таррос быстро запахивает полы халата и поправляет пояс.

Музыканты, двое пожилых мужчин и молодой юнец с лютней, спешат уйти боковым проходом, низко кланяясь на ходу. Один задевает футляр, и струны издают глухой резонансный звук, будто стон проносится по огромному залу.

Танцовщицы, шлёпая босыми ногами по полу, начинают собирать свои шелковые платья и полупрозрачные накидки. Одна из них подбирает сапожки и прижимает их к груди вместе с ожерельем. Та, что кормила герцога, натягивает платье прямо на бегу, поскальзывается, роняет кусок фрукта и, грязно выругавшись, подбирает его.

Девушки бросают на меня испуганные, но заинтересованные взгляды.

Герцог пытается подняться с подушек, но у него ничего не выходит. Он пыхтит, кряхтит, морщится, натужно подаётся вперёд, но безрезультатно. Тело, обрюзгшее от десятилетий обжорства и праздности, отзывается протестующим хрустом суставов. Подушки под ним сминаются, жир дрожит на боках, как тесто в кадке.

— Чёртова трясина! — шипит он, а его лицо заливается багровым цветом. — Подойдите! Помогите мне, дряни безмозглые!

Одна из девушек, ещё не успевшая убежать, быстро возвращается, другая следует за ней, закутываясь в полупрозрачную ткань. Они подбегают к герцогу и берутся за его руки и спину, стараясь поднять на ноги.

— Аккуратнее, коровы! Не за бок хватай, а за руку держи! — орёт он, захлёбываясь от злости.

Потуги жирдяя вызывают отвращение и глухое раздражение.

Или дело в том, как он орёт на женщин, словно на бездушных тварей, созданных только для того, чтобы удовлетворять его низменные потребности? Вряд ли они действительно хотели бы оказаться в одной постели с этим недодраконом. Не думаю, что он всё ещё способен обращаться.

С почти животным всхлипом герцог, наконец, поднимается. Ноги его дрожат, как у новорождённого телёнка. Он встаёт, и его шёлковый халат сползает с одного плеча, обнажая набухшую от сосудов покрасневшую кожу.

— Убирайтесь! Всё, теперь прочь! — огрызается он на девушек, и те, сразу же бросаются в рассыпную.

Герцог делает шаг, потом второй, и с каждым движение его туловище качается, будто он не идёт, а плывёт, раздвигая воздух вокруг себя.

Он добирается до стола и стоящего там массивного трона-кресла, выточенного из красного дерева и уставленного подушками. Оно явно было сделано под его габариты. Таррос с трудом разворачивается и падает в него почти беззвучно, как огромный мешок с зерном. Дерево под ним скрипит.

Он вытирает лоб широким рукавом и, тяжело дыша, откидывается назад. Потом кивает.

— Простите великодушно, мой маршал… — гудит герцог, стараясь сделать голос мягким, почти льстивым. — Не ожидал… совсем не ожидал, что вы прибудете так скоро. Вы, как истинный первый меч империи, как всегда, действуете стремительно… и с размахом.

Он бросает короткий взгляд на служанку, прячущуюся у стены, и отрывисто щёлкает пальцами.

— Вина и два кубка, — и снова переводит на меня взгляд, полный маслянистого почтения. — Прошу вас, мой маршал… садитесь. Присаживайтесь же! Выпьем, поговорим…

Он указывает на резной стул за столом рядом с собой, чуть менее помпезный, но такой же вычурный.

Я прохожу зал, не сводя со престарелого жирдяя взгляда. Вижу, как его лоб покрывается испариной.

— Я приехал по делу, наместник, — произношу, становясь возле стола и кладя на него руку в перчатке. — Своё вино можете засунуть себе в зад.

Взгляд Тарроса на мгновение цепенеет, застывая на моей перчатке, лежащей на гладкой поверхности стола. Его пальцы судорожно сжимают подлокотник трона.

— Великий Маршал Дракхарион… ваше имя гремит по всем провинциям Имрияса, — бормочет он, поднимая взгляд. — Простите за неподобающую встречу. Я у ваших ног. Что прикажете — исполню. Что пожелаете — предоставлю. Я только прошу… не судите строго. Провинция, знаете ли. Мы люди простые. Наши обычаи… ну, несколько грубоваты, возможно. Но мы стараемся. Стараемся. Всецело служим Империи. Всецело служим вам.

Я хорошо знаю местные обычаи. И ни один из них не позволяет престарелому извращенцу заставлять толпу женщин удовлетворять его. Возможно, эти женщины шлюхи. Но выглядели они испуганно.

— Я хочу знать, почему бунтовщики до сих пор не найдены? Почему вы, наместник, жрёте вкусную еду и трахаете девок, пока кто-то мочится на портрет моего отца? Или вам напомнить, что мой отец был императором?

Рука непроизвольно сжимается в кулак. Глаза герцога снова опускаются на мою перчатку.

Многие слышали, что я никогда не снимаю перчаток. Говорят, будто мои руки изрезаны древними рунами подчинения. Так император держит меня в узде.

Другие говорят, что кожа под ними обуглена до черноты, как плоть проклятого.

Ещё ходят слухи, будто я могу убить одним прикосновением.

Пусть думают, что хотят. О правде могла бы догадаться только одна женщина.

Главное, что страх у них всегда один и тот же — первобытный, липкий, всепоглощающий. Я прямо сейчас вижу, как он медленно просачивается в глаза герцога, как он с трудом сглатывает, как губы его дрожат, едва он пытается выдавить очередное льстивое слово.

Я знаю этот страх словно давнего друга. И он мне так же мил.

— Мой маршал, вы всё не так поняли… это… — герцог пухлой рукой обводит вокруг себя. — …это просто желание расслабиться. Работа у нас сложная — стоять на страже Империи. Сами понимаете. У каждого свой способ отвлечься.

Я медленно обхожу стол. Двигаюсь неторопливо, точно рассчитывая каждый шаг. Тишина в зале сгущается, кажется, будто воздух стал вязким.

Таррос начинает дышать ещё тяжелее. Его глаза нервно бегают, следя за мной.

— Знаешь, что меня бесит больше всего, наместник? — голос мой ровный, почти ласковый, и оттого герцог принимается дрожать ещё сильнее. — Не сам бунт. Не даже кощунство у святилища. А то, что ты здесь… расслабляешься.

Останавливаюсь рядом. Рывком опускаю руку на плечо Тарроса. Он дёргается, кожа на лбу герцога покрывается испариной. Он не смеет поднять взгляд.

— Прошу, маршал… — мямлит он умоляюще.

— Пока я собственноручно добываю доказательства и зацепки, ты лежишь на подушках, как перекормленный мирун, — моя рука на жирном плече начинает сжиматься.

— А-арр, — рвано выдыхает наместник, слюни из его рта вылетают и падают прямо на стол.

Он дёргает плечом, инстинктивно пытаясь освободиться, чтобы избежать боли, но я удерживаю его.

— Я… я велел разослать отряды. Уже сегодня… — лепечет Таррос плаксиво. — Они проводят проверки в Занраде и близлежащих местных городах.

— Даже идиотку ясно, что бунтовщики будут держаться в стороне от имрийских городов. Они остановятся на ночлег либо на мелких постоялых дворах, либо примкнут к какому-то из племён вари.