Невеста (патологоанатом) для некроманта (СИ) - Морская Анна

Вивьен побледнела. Она открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли у нее в горле. На мгновение маска высокомерия сползла с ее лица, обнажив что‑то уязвимое — обиду, боль, одиночество.

— Ты ничего не понимаешь, — выпалила она, и в голосе впервые прозвучала искренность, почти отчаяние. — Все вечно носятся вокруг тебя! Отец беспокоится, что ты недостаточно воспитана, брат следит, чтобы ты не натворила глупостей, даже мама, моя мама, а не твоя, постоянно напоминает мне, чтобы я «была примером»! А до меня… до меня никому нет дела, я всегда на втором плане!

Я посмотрела на нее по‑новому. За высокомерием и едкостью вдруг проступила настоящая картина: Вивьен не была злодейкой — она была такой же жертвой этой семьи, как и я, только в другом, куда более щадящем варианте.

Судя по всему, ей вряд ли рассказывали, чем занимается сестра по указке отца и брата. Для нее я выглядела зарвавшейся прожженой обольстительницей, о которой печется вся семья, несмотря на не просто испорченную, а напрочь уничтоженную репутацию.

— Вивьен, — я заговорила медленно, взвешивая каждое слово, — ты дура. И должна радоваться, что до тебя отцу и брату дела никогда не было. Потому что они ужасные люди. В их внимании нет ничего хорошего, только расчет, сделки и использование других ради выгоды. Радуйся, что свободна от этого.

Вивьен резко откинулась на спинку кресла, ее глаза вспыхнули гневом.

— Клевета! — выпалила она, ударив ладонью по подлокотнику и вздернув подбородок. — Ты клевещешь на семью, которая дала тебе все! Да если бы не отец, ты бы сейчас не сидела в этом доме, а… а…

Она запнулась, не найдя достаточно обидных слов, но тут же продолжила с новой яростью:

— Ты неблагодарная! Ты просто хочешь опорочить их, потому что сама не заслуживаешь ни капли уважения в этом доме!

Ее голос звенел от негодования, щеки раскраснелись, пальцы судорожно сжимали подлокотник так, что казалось, он вот‑вот треснет.

Она действительно видела мир именно так, стараниями ли матери, или благодаря собственной слепоте. Отчего-то мне стало ее очень жаль.

Глубоко вдохнув, я поставила чашку на столик с едва слышным стуком, нарочито спокойно, чтобы подчеркнуть контраст между нами.

— Вивьен, — я заговорила ровным, почти бесстрастным голосом, — я не стану спорить с тобой. Просто подумай на досуге, почему я, «не заслуживающая уважения», вечно удостаиваюсь внимания отца и брата.

Вивьен открыла рот, чтобы возразить, но я подняла руку, останавливая ее:

— Я лучше пойду дочитаю книгу. А ты… подумай над моими словами. Попробуй взглянуть на ситуацию под другим углом.

Не дожидаясь ответа, я вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. В коридоре стало чуть легче дышать.

Надо признать, этот разговор заставил меня саму немного иначе посмотреть, как минимум, на Вивьен.

Нужно будет поговорить с Ноймарком. Отца и Ренара устранить необходимо, но сестру, наверное, закапывать вместе с ними не стоит. Да и мачеха, хоть и обращалась с Оливией прескверно, кажется, не была напрямую замешана в делах отца.

Выживание без прежнего статуса и роскоши, к какой они привыкли, станет для них достаточным наказанием. Отрезвляющим мероприятием, так сказать.

Глава 37

Ноймарк вернулся поздно вечером, но один. Отец и брат отправились на какую-то «важную встречу», и я не сомневалась, что касается она той фразы отца на счет устранения дияра.

Вкратце я рассказала Ноймарку все, что удалось узнать, опустила лишь эпизод, когда сама едва не попалась в кабинете, спрятавшись в шкафу.

Выслушав, дияр предложил план: объявить, что он хочет провести день со своей невестой и заодно попросить показать ему город, — так мы сможем свободно перемещаться, не вызывая лишних подозрений.

Ранним утром мы вышли из особняка под руку, лучезарно улыбаясь друг другу, и вскоре стало понятно, что так просто, как хотелось бы, не будет.

В окно экипажа, когда мы добрались до города, я вжалась с куда большим интересом, чем «жених», которому согласно легенде я должна была его показать. Память Оливии хранила каждую улочку этого места, по крайней мере те, где она сама была, но оказаться здесь в живую — совсем другое.

На улицах кипела жизнь, сильно контрастирующая что с молчаливой резиденцией, полной умертвий, что с напыщенным особняком Фареллов.

Я с почти детским восторгом смотрела на старинные фасады с лепниной и резными ставнями, на вывески ремесленных лавок, на шумных торговцев, расхваливающих свой товар, на женщин в пышных юбках, спешащих по делам, на мальчишек, гоняющих голубей у фонтана. Каждый уголок казался мне удивительным, я будто попала в одну из множества прочитанных книг.

Так оно и было в каком-то смысле.

Когда мы прибыли на центральную площадь, Ноймарк галантно подал мне руку, и чуть придержав за талию, помог выбраться из экипажа, успев шепнуть на ухо:

— За нами следят.

Ожидаемо, барон не отпустил нас без сопровождения.

Мы решили начать с прогулки по центральным улицам, и я действительно приметила невзрачного мужчину, который привлекал внимание исключительно тем, что появлялся во всех местах, куда бы мы ни шли.

Держа Ноймарка под руку, я старалась лучезарно улыбаться и щебетать какую-то чушь, но сама напряженно старалась найти какой-то выход, перебирая все, что Оливия знала о городе.

И лазейка нашлась, хотя я не знала, насколько идея удачная и сработает ли она так, как я рассчитываю.

— Знаю одно чудесное место неподалеку, — громко и радостно проговорила я. — Там подают самый вкусный малиновый пирог во всем городе! Пойдем?

Ноймарк понимающе кивнул, чуть сжал мою руку в ответ:

— Куда угодно, лишь бы ты была довольна, душа моя. Веди.

Мы двинулись вдоль улицы, то и дело останавливаясь у витрин, чтобы «восхититься» фарфоровыми статуэтками или букетами свежих цветов.

Я нарочито громко делилась впечатлениями, смеялась, показывала то на одну, то на другую достопримечательность, всячески демонстрируя, что мы просто наслаждаемся прогулкой.

Кондитерская оказалась именно такой, какой ее помнила Оливия: розовые занавески, кружевные салфетки на столиках, запах ванили и корицы, разлитый в воздухе.

Одинокий мужчина, преследовавший нас по пятам, не зашел бы сюда по одной простой причине: тут он стал бы заметен так, как ни в каком другом месте. А самое главное, что в кондитерской имелся задний двор — уютный садик с верандой на несколько столиков.

Мы вошли, заказали чай и тот самый малиновый пирог, дождались, когда принесут заказ и для видимости отведали десерт. Все должно было выглядеть так, будто мы действительно зашли в кондитерскую перекусить, а не воспользовались ею, чтобы избежать слежки.

Закончив, мы неторопливо направились к выходу через сад, но, оказавшись за живой изгородью, тут же перешли на быстрый шаг. Оказавшись в тихом переулке, мы на мгновение замерли, прислушиваясь.

Ни шагов, ни голосов. Похоже, оторвались.

Сердце все еще колотилось где‑то в горле, но я выдохнула с таким облегчением, что чуть не задохнулась от внезапной слабости в коленях. Ладони, спрятанные в складках юбки, были влажными от пота.

Я провела языком по пересохшим губам и наконец позволила себе улыбнуться:

— Обалдеть, и правда сработало.

— Ты на удивление хороша даже в таких вещах, — усмехнулся дияр.

Хмыкнув, я поправила прическу и расправила плечи.

— Скажем так, когда ты симпатичная девушка, которая живет в большом городе, быстро учишься некоторым трюкам, позволяющим избежать внимания энтузиастов, которые не понимают слово «нет».

Мы двинулись дальше, уже не торопясь, но и не задерживаясь надолго на одном месте. Улочки становились все уже, дома — ниже, а воздух наполнялся запахом соли и смолы, смешиваясь с ароматами специй и рыбы.

Шум города постепенно сменялся криками чаек и скрипом корабельных снастей. Я невольно замедлила шаг, вслушиваясь в новые звуки: далекий гул волн, скрип канатов, окрики грузчиков, стук ящиков о деревянные настилы.