Невеста (патологоанатом) для некроманта (СИ) - Морская Анна

— Ты уверен, что являться в доки средь бела дня хорошая идея? — неуверенно поинтересовалась я.

— Определенно. Намного лучше, чем пробираться туда ночью, когда охрану ставят буквально на каждом шагу, — лаконично отозвался дияр.

Я скептически приподняла бровь, но промолчала. Ноймарк выглядел до такой степени уверенно и надежно, что и мне передалась его кажущаяся беспечность.

Мы вышли к докам. Перед нами раскинулась широкая набережная, вдоль которой выстроились корабли разных размеров — от небольших рыбацких лодок до внушительных торговых судов. Они покачивались на волнах, словно огромные звери, отдыхающие после долгого пути.

Воздух здесь был густым от запахов соли, рыбы, смолы и влажного дерева. Чайки кружили над головами, пронзительно крича.

Здесь бурлила своя жизнь, куда более грязная и тяжелая, чем на выхолощенных центральных улицах, всюду сновало множество людей.

Мы же двинулись вперед, туда, где случайных прохожих становилось все меньше. В доки торговой компании отца.

Глава 38

Ноймарк жестом указал на дальний участок доков, там, где вывеска с номером «7‑Б» едва читалась на обветшалой стене склада. Я мысленно сверилась с записями из журнала отца. Все сходилось.

Оглядевшись, мы дождались, пока группа грузчиков с грохотом пронесет мимо тяжелые мешки. В этот момент, пригибаясь и стараясь слиться с тенями, мы скользнули вдоль стены склада. Запах смолы здесь стал почти удушающим, под ногами хрустели осколки ракушек и щепки.

Ноймарк поднял руку — сигнал остановиться. В нескольких шагах впереди матрос с ведром медленно шел вдоль стены, что‑то бормоча себе под нос. Мы замерли, прижавшись к шершавой поверхности стены.

Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно всюду.

Матрос прошел мимо, не заметив нас. Ноймарк кивнул, безмолвно потянул меня за руку, и мы продолжили путь. Задняя дверь склада оказалась заперта, но рядом громоздилась груда пустых ящиков и бочек — идеальное укрытие.

Он сделал знак ждать, а сам осторожно обошел препятствие, прижимаясь к стене. Я затаила дыхание, следя за каждым его движением.

Ноймарк замер у двери, прислушался, затем ловко вставил какой‑то тонкий инструмент в замок. Раздался едва уловимый щелчок и дверь приоткрылась на пару сантиметров.

«Какие неожиданные навыки для дияра Конклава» — успела подумать я.

Ноймарк махнул мне рукой. Я метнулась к нему, стараясь ступать бесшумно. Мы проскользнули внутрь и плотно закрыли за собой дверь, отрезая шум доков.

Склад встретил нас гулкой тишиной и полумраком. Лучи дневного света пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на пыльном полу золотистые полосы. В воздухе витал сложный букет запахов: специи, кожа, древесная стружка и едва уловимый металлический оттенок.

Мы двинулись между рядами ящиков, стараясь не задевать их. Каждый скрип половицы отдавался в ушах, как удар колокола. Я напряженно вглядывалась в маркировки на деревянных боках, вспоминая описание из журнала, но ничего не находила.

Вдруг Ноймарк замер, наклонился и провел пальцем по полу. Я подошла ближе: едва заметные следы от тяжелых колес, ведущие к дальней стене. Он проследил взглядом за их направлением и указал на неприметную лестницу в углу. Узкие каменные ступени, покрытые пылью и паутиной, уходили вниз, в кромешную тьму.

Оттуда доносился слабый, едва уловимый звук, будто кто‑то тяжело дышал, прерывисто и надрывно. Воздух стал гуще, пропитался запахом сырости, гнили и чего‑то еще, от чего желудок сжимался в спазме.

Ноймарк взял с одного из ящиков небольшой фонарь, прикрыл его ладонью, чтобы свет шаросвета не привлек возможного внимания, и начал спускаться. Я последовала за ним, ступени скрипели под ногами, каждый звук отдавался гулким эхом в тесном проеме.

Когда мы достигли подвала, Ноймарк чуть приоткрыл заслонку фонаря. Луч света выхватил из мрака помещение, от вида которого кровь застыла в жилах.

Несколько ржавых клеток, сваренных из толстых прутьев, стояли вдоль стен. Пол был усыпан соломой, местами пропитанной чем‑то темным. В воздухе висел тяжелый запах пота, грязных тел и отчаяния.

В двух клетках сидели люди. Двое мужчин, изможденные, со впалыми щеками и пустыми глазами. Их одежда превратилась в грязные лохмотья, волосы спутались, на руках и шее виднелись следы от цепей.

Они не шевелились, не поднимали голов, даже когда луч света скользнул по их лицам — только пустота в остекленевших взглядах.

Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Ноймарк застыл на мгновение, затем его лицо исказилось, не гневом, а холодной яростью. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, но голос остался ровным:

— Месяц назад пропали двое, полагаю, это они.

Ноймарк сделал шаг к клетке, но замер. На полу, рядом с соломой, лежали пустые миски. В одной из них виднелись остатки какой‑то каши. Скудный, жалкий паек.

Не представляю, что он чувствовал в этот момент. Эти были его люди, те, кого он должен был защищать. И теперь они сидели здесь, сломленные, лишенные воли, словно куклы с перерезанными ниточками.

Отсутствие какой-либо реакции на наше появление насторожило больше, чем ужас увиденной картины.

Я шагнула к одной из клеток и, встретившись с полностью отсутствующим взглядом мужчины, осторожно спросила:

— Вы меня слышите? Мы пришли спасти вас.

Ноль реакции.

Мужчина не отреагировал на мой голос, его взгляд остался пустым, направленным куда‑то сквозь меня.

Осторожно, стараясь не напугать, хотя казалось, что напугать его уже невозможно, я протянула руку сквозь прутья и коснулась его лба. Он даже не вздрогнул.

Пальцы скользнули по коже, ощупывая височную область. Под волосами я нащупала едва заметные рубцы, тонкие, аккуратные, словно от точечных проколов. Никаких воспалений, гематом или признаков грубой травмы.

Я провела пальцами вдоль линии черепа, проверяя затылочную и теменную зоны. Ничего. Затем снова вернулась к вискам, надавила чуть сильнее, пытаясь оценить реакцию. Никакой. Ни мигания, ни дрожи — полная апатия.

Нахмурившись, я постаралась отстраниться от эмоций и констатировать факты так, будто надиктовывала отчет:

— Вероятно, очаговые повреждения медиальных височных долей, включая гиппокамп, и мамиллярных тел, — тихо, но четко произнесла я. — Предполагаю сохранность лобных долей, мозжечка и ствола мозга. Отсутствие признаков травмы, инфекции или ишемии. Думаю, целью вмешательства было избирательное поражение структур, ответственных за автобиографическую память и формирование новых воспоминаний, так, чтобы базовые когнитивные и моторные функции не были нарушены.

— Ты уверена? — низко, едва не рыча, спросил Ноймарк.

Отпустив покалеченного мужчину, я тяжело произнесла:

— Не могу утверждать точно, для этого мне понадобится провести вскрытие. Но думаю, что если и ошиблась, то не сильно.

— Напомни, куда пролегал маршрут кораблей из журнала компании?

— Какой-то мыс… — я нахмурила брови, пытаясь вспомнить. — Соленых Ветров, кажется?

И без того темный взгляд Ноймарка стала затягивать знакомая чернота, пальцы вытянулись с характерными щелчками, а под кожей стала проступать бордово-зеленая сеть вен. Тени в и без того темном подвале сгустились, казалось, готовые пожрать все живое.

Я невольно отступила на шаг назад, уперевшись спиной в решетку, и тут же отскочила от нее, потому как мужчины в клетках, до этого момента неподвижные и безразличные, вдруг встрепенулись.

Их остекленевшие взгляды сфокусировались на Ноймарке. Первый из них издал хриплый, нечленораздельный звук, что‑то среднее между мычанием и воем. Второй зашевелился, вжался спиной в прутья клетки, его глаза расширились от ужаса.

— Ноймарк! — я в два шага преодолела разделявшее нас с дияром расстояние и схватила его за руку. — Остановись! Ты их пугаешь.

Он замер. Медленно повернул голову ко мне.

Несколько долгих секунд ничего не происходило, затем чернота начала отступать. Понемногу, словно отлив, она отступала, возвращая глазам обычный вид. Вены под кожей перестали пульсировать красным, постепенно бледнея и исчезая.