Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

К магии хан не прибёг. Он взял князя за горло, и гасить оказалось нечего. Монтескьё просидел всё это время с готовым заклинанием, которое не мог применить, и к концу у него подрагивали пальцы.

Оставался и другой страх, мучивший эфироманта с начала вечера: кто-нибудь из присутствующих мог опознать, зачем он приехал. Остальные командиры открыто служили по договорам, а его участие держали в тайне. Пока никто им не интересовался, он надеялся остаться неузнанным.

Когда ага заговорил про раненых и плату, Монтескьё понял, что ссора кончилась, и услышал собственный шумный выдох.

Однако теперь барон фон Редерн стоял перед ним и требовал ответа.

— В полосе, — Монтескьё встал со стула, потому что сидя на такое не отвечают. — В той самой, куда за эти минуты легли самые масштабные заклинания. Именно там я и был. Сначала я едва не погиб от магии Платонова, а потом от вашей собственной, барон. Так что оба раза я был достаточно близко.

— И гасили? — с вызовом уточнил Освальд.

— Гасил. То, что падало прямо на меня.

— Вам платят не за то, чтобы он оставался живым.

— Мне, — Монтескьё выдержал паузу, — платит не Астрахань и не Железные псы. Договор у меня заключён не с вами, и отвечать по нему я буду не здесь и не сегодня.

Оба удара он описал правдиво. Те, кто оказался рядом с ним на правом берегу, могли подтвердить, где он находился, а смертоносные струи обрушил сам барон.

Имени фон Редерн не назвал ни разу: он знал, кто перед ним, и не собирался называть его при посторонних. Однако у Монтескьё всё равно похолодели кисти. Теперь два десятка присутствующих знали, что он умеет гасить чужие заклинания и должен был помешать Платонову. К утру весть об этом разойдётся по кошам и родам вместе с описанием его лица.

О настоящей причине своего бездействия он умолчал. Он решил, что больше не выйдет против Платонова, ещё в тот вечер, когда слуги собрали ему саквояж, а он сидел над остывшей едой, понимая, чьи интересы ему придётся отстаивать. Он приехал создать видимость участия и своего добился.

Герцог держал его на двух крючках и пользовался ими без стеснения, но принуждать Монтескьё к службе можно было лишь до тех пор, пока тот жив: с мёртвого Арбитра пользы никакой. Погибать ради герцога он не обещал и потому предательством своё бездействие не считал.

Отпуск у него истекал в конце месяца, и все эти дни он проведёт здесь. Эфироманту при обороне каждый день найдётся работа сразу в десяти местах: гасить вражеские заклинания над стенами, проверять артефактные контуры, снимать чужие щиты. Он выберет работу, ради которой не придётся выходить из-за укреплений.

Держаться подальше от боя он умел даже лучше, чем гасить чужие заклинания.

К полуночи в лагере Младшего Жуза не осталось ни одного духа.

Абулхаир-хан шёл между костров и слышал, чего не хватает. Весь поход аруахи днём и ночью бежали у стремян, и без них степного стана не бывало. Маги исчерпали силы ещё засветло, и стало тихо. Эта тишина была хуже воя.

Раненые лежали по всему лагерю, костры жгли до утра, коней расседлали только недавно.

Хана узнавали и вставали. Он велел сидеть, но садились не сразу. На верхушке ближней юрты примостился ворон и не улетел, когда хан прошёл мимо.

У четвёртого костра поднялся мальчишка лет семнадцати. Днём ему выбило обоих духов, и больше он не поднял ни одного.

— Не отсылай меня с ранеными, хан, — мальчишка держался уверенно. — Я готов драться.

Хан посмотрел на его правую руку, висевшую на перевязи, и промолчал.

Лекарь догнал его у следующего костра. Для отправки в тыл собирали раненых, но не набралось и сотни: люди прятали раны.

— Ищи.

— Ищу, — знахарь не стал оправдываться.

Раны скрывали, стараясь показать, что боль нипочём. Все знали, что без помощи можно умереть через неделю, но прослыть слабаком боялись больше.

Двадцать лет хан оплачивал победы павшими духами.

Так воевала степь, и в этом была вся её сила: аруах гибнет вместо человека, а разбитая оболочка стоит магу лишь вложенной в неё энергии, а не жизни. Сегодня это не сработало. Снарядов у Платонова оказалось больше, чем у Орды оболочек. Залпы разбивали оболочки духов быстрее, чем маги успевали создавать новые. Между казахом и бронёй не осталось ничего, и дальше вместо духов стали гибнуть всадники.

Людьми степь платит только в Гон.

Раз в двадцать лет из степи поднималась Волна жалмауызов. Спасаясь от неё, Жуз уходил в свою Твердыню. Родовые курганы Младшего Жуза находились в ущелье. За века его горловину обстроили: возвели валы, каменные стенки и ворота, провели водовод, устроили площадки для стрелков над проходом. Полноценным городом Твердыня не была: у неё не имелось ни щита, ни барьера, ни постоянного гарнизона. Стены давали не защиту, а время. За ними прятали детей, стариков, женщин, племенных кобыл и запасы. Воины бились снаружи и не давали Волне сомкнуть кольцо.

Если они не удерживали подступы и жалмауызы выходили к воротам, осаждённые платили за выживание сотнями жизней. Именно такие Гоны степь помнила по именам.

Для обороны требовались и послушные лошади, и раннее предупреждение об опасности. Конь по природе бежит от жалмауыза, а должен стоять, и потому в Гон дороже боевого мага ценился бестиамант, умевший успокоить животное и удержать сорвавшийся табун. Бестиамантов было мало, между Гонами они присматривали за табунами, и на передовую их не посылали. Скот чуял жалмауызов раньше человека, за десятки километров, и это чутьё заменяло степи всё, для чего оседлым требовались башни и магофоны.

У ханской юрты ждал Даулет, водивший днём людей за телами.

— Пусти ночью, хан, — начал он без приветствия. — Мы пойдём через протоки и к рассвету вернёмся.

— Сколько возьмёшь?

— Два десятка.

Хан покачал головой.

— Положишь двадцать и не принесёшь никого. Нет.

За телами пойдут, но не двумя десятками и не этой ночью. Мёртвых он оставит там, если за них придётся положить всех живых.

Нукер постоял ещё немного и пошёл к своим. Хан вошёл в юрту.

В Гон павших жгли. Тело, оставленное несожжённым, через пару часов вставало и шло на своих, а жечь в степи было нечем: леса нет, кизяка на тысячи не напасёшься. Поэтому в Гон ценнее всех оказывался пиромант, и сжигал он тех, кого знал ещё утром. Дух сожжённого не отзывался потомкам: призвать можно было лишь предка, погребённого в родной земле. Оттого каждый Гон отнимал у Жуза не только людей: род, понёсший большие потери в прошлый Гон, к следующему выставлял слабых магов, потому что поднимать ему было некого, и это видела вся степь.

Сегодня Гона не было, и оттого выходило даже хуже.

Тысячу шестьсот тел вынесли, и они лягут дома. Семьсот остались в теснине. Их аруахи не откликнутся потомкам, пока погибших не похоронят в родной земле. Поэтому хану придётся отбить берег и забрать своих мёртвых.

Среди этих семисот лежал и Тогум. Разом род Адай лишился и его самого, и его аруаха. Объясняться с Адаями предстояло хану: предки всех родов отвечали ему одному, и он один понимал, что именно осталось лежать на том берегу.

Хан с молодости знал, сколько магов необходимо для отражения Волны. Это число являлось чертой, ниже которой начиналась гибель всего Жуза, и сейчас он точно знал, насколько сегодняшние потери приблизили их к этому исходу.

Продолжать войну за этой чертой хан не мог, что бы ни ждало Астрахань. Иначе в следующий Гон погибнет весь Жуз.

Адиль и Исфандеяр вошли вместе и с первых слов разошлись во мнениях.

— Платы за день не дали, — Адиль говорил первым. — В лицо назвали трусами. Долгой войны Орда не выдержит. Уводи, пока есть кого уводить.

— Уйдём — семьсот останутся там навсегда, — Исфандеяр дождался, пока тот кончит. — И Тогум… Через двадцать лет Твердыню держать будет некому и незачем.

Оба были правы и неправы по-своему. Оба замолчали.

Хан не стал выбирать между ними.