Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

За Вадбольского Орда больше не воевала: с той секунды, когда в тронном зале прозвучало слово «трусость», договор перестал быть причиной хоть чего-нибудь. Невыплаченная половина при этом не прощалась. Это были деньги для семей тех, кто оттуда не вернулся, и взыскать их хан собирался золотом или золотом и кровью. Срок он князю назначит и объявит публично, чтобы слышали все рода.

Хан померился с Платоновым силами и теперь знал, на что тот способен. Противника он по-прежнему уважал, но счёты с ним ещё не свёл.

Абулхаир велел готовиться к ночному налёту. Вражеская армия не станет ждать атаки так быстро. Приказ передали сотникам, и те начали ругаться ещё до того, как он вышел из юрты. Спорили не о том, идти ли, а о том, чья сотня пойдёт первой. Место в первом отряде делили всерьёз и мелочно, как добычу, и двое взялись за плети. Хан развёл их и очерёдность назначил сам.

Уйти в эту ночь мог кто угодно. Степь начиналась за последним костром, кони стояли осёдланные, людей не пересчитывали, и ушедшего до утра не хватились бы.

Не ушёл никто.

Оберст Бертольд Кирхнер обходил роты не потому, что этого требовал устав.

Батальон Железных псов стоял в городе и занимался делом. Чистили оружие, кормили людей, резали упряжь на носилки взамен изведённых за день. Порядок держался сам, без окриков. Кирхнер шёл вдоль палаток, ничего не проверяя. Азарт у него кончился на третьем году из восьми и остался в прошлом, где ему и место.

У второй роты сидели те, кто уходил по воде. Бертольд спросил, выдали ли им сухое.

— Выдали, господин оберст.

Ответивший солдат больше ничего не добавил.

Днём, на отходе, две роты перешли фарватер пешком. Воду под ними удерживало утреннее заклинание, которое барон продолжал поддерживать, пока сам дрался в полукилометре ниже по течению с человеком, убивавшим в тот час всё, до чего дотягивался. Провалиться можно было на любом шаге, и в снаряжении со дна не встают.

— Вниз смотрели?

— Нет, конечно, — солдат пожал плечами.

Назад не повернул никто. К своим вышли обе роты.

Дальше начиналась орудийная позиция, и на ней уже ничего не было. Первый залп лёг за позицией, и всякий, кто стоял у орудий, понял, куда ляжет следующий. Второй лёг через полминуты. Кирхнер прошёл по разбитым площадкам, посмотрел на брошенные ящики с боеприпасами, для которых больше не осталось орудий, и пошёл дальше. Считать тут было нечего.

У кухни рассказывали про выходку хана.

Историю пересказывали с вечера, добавляя вымышленные подробности: к третьему пересказу князь Вадбольский висел под самым потолком, а степняк бил того головой о стену. Слушали хорошо. Кирхнер задержался в темноте и мешать не захотел. Вадбольского батальон не любил и вслух об этом не говорил, но этот рассказ выдавал отношение солдат к нанимателю.

Барон фон Редерн сидел у себя и писал.

Бертольд знал, что увидит, и всё равно остановился в дверях. Перед бароном лежала стопка чистых листов, и он писал семьям убитых сам, от руки, каждой отдельно. Так было заведено ещё при его отце и с тех пор не менялось: компания родовая и хоронит своих как положено. Деньги, которые отправят с этими письмами, выделяли из доли компании независимо от того, заплатит князь или нет.

Освальд дописал строку и головы не поднял.

— Я посчитал, — Кирхнер остался в дверях. — Осада обойдётся нам слишком дорого. Наниматель не в себе. Против того, что мы видели сегодня, у нас ответа нет. Уйти сейчас — единственное разумное решение.

— Да.

— И? — Кирхнер не двинулся.

Барон отложил перо.

— У нас нет ничего, кроме нашего слова, Бертольд. Разорвём договор один раз, и мы уже не компания, а банда с артиллерией, которую никто не наймёт.

Кирхнер хотел возразить, что у них и артиллерии не осталось, но не стал.

Фон Редерн подвинул к себе следующий лист.

— Если уйдём сейчас, все решат, что Платонов нас разгромил. Кто после этого захочет нас нанимать?..

Кирхнер кивнул. Ответ был ему известен ещё до вопроса; услышать его он хотел от владельца.

Бертольд вышел на улицу без всяких возвышенных мыслей. До рассвета оставалось часа три, и следовало проверить, выставлены ли посты на новых позициях.

Завтра батальон снова пойдёт в бой.

Глава 11

Лагерь разбили меньше суток назад и обжиться ещё не успели.

Спать Дементий в эту ночь не лёг. Днём он вёл караван-приманку, а вечером вспоминал тех, кого с разбитых судов не сняли; имён набралось двенадцать, и с большинством погибших он не был знаком лично, но заснуть после этого гвардеец не смог бы при всём желании. В первом часу лейтенант вышел из палатки посмотреть, как стоит охранение.

Начал он обход у реки и дальше шёл вдоль постов, забирая к скале.

Схему постов вечером изменили, и не из лишнего усердия: по лагерю прошёл приказ ждать ночью гостей из степи. Откуда это стало известно наверху, в приказе не объясняли, и Дементий не спрашивал: три года при государе отучили его удивляться таким вещам. Сказали ждать, значит будем ждать с «хлебом и солью».

Редкие костры горели низким пламенем. Секреты [7] выставили шагах в двухстах от костров, за пределами освещённого круга. Темнота скрывала наблюдателей, а оставшийся позади огонь не мешал их глазам привыкнуть к ней, поэтому они различали движение на подступах к лагерю. Да и человек, идущий в темноте к костру, смотрит на пламя и не различает тех, кто притаился в стороне, поэтому наблюдатели увидели бы противника первыми. У каждого секрета лежала сигнальная ракета, чтоб поднять по тревоге солдат на соответствующем участке.

Дозоры ходили парами, выбирая пути не по удобству. Их развели по балкам, по старому руслу и по кромке камыша, потому что только этими тремя путями к плацдарму можно было подойти пешком.

В приказе не говорилось лишь об одном: где именно пойдут степняки. Охранение растянулось на несколько километров, и посты усилили по всему периметру, но для плотного огня на участке прорыва требовалось перебросить туда резерв.

Над всем этим возвышалась скала.

Вблизи она переставала быть горой. Днём она висела над тесниной, и под ней просвечивало небо, а на равнину приземлиться она не могла вовсе: книзу камень сходился острыми гранями, как у перевёрнутой пирамиды. Поэтому государь вырыл под неё котлован по форме основания, и скала вошла в него так же точно, как ключ в замок. Породы из такой ямы вышло бы на гряду холмов, но наружу её почти не выносили: большую часть государь спрессовал в стенки котлована и уплотнил до твёрдости камня. Остаток уложили вокруг сплошным валом и врезали в него площадки для пулемётов и ступени для стрелков. Проходя мимо, лейтенант каждый раз задерживал на валу взгляд, поражаясь масштабам изменений рельефа. То, на что людям потребовались бы недели работы, один человек сделал за полчаса.

Над степью скала теперь поднималась метров на пять, вровень со вторым этажом. Наверх вели две каменные лестницы с пандусами, выведенные из тела самой горы той же рукой, и держали их три поста: вставшего на первую ступень видели с каждого, а подступы к лестницам простреливались с трёх сторон. Наверху разместились штаб, живая карта и шатёр государя, а рядом с ними, укрытая брезентом, ночевала тяжёлая техника. Загоняли её туда не для удобства: другого такого охраняемого места во всей армии не имелось.

Лейтенант поднял глаза к верхней кромке и продолжил обход.

Ракета ушла в небо со стороны камыша.

В её поднимающемся свете Дементий увидел то, чего в спящей степи быть не могло. По низине стелились фигуры в рост человека и ниже, крались ровно, не сбиваясь и не оглядываясь, и ни одна не несла огня. Камень их оболочек отсвечивал тускло, как мокрая галька. Позади духов держались всадники.

Бойцы, засевшие на скрытом посту, не стали медлить или окликать замеченную группу: людей туда и посадили ждать именно этого. Огонь из пулемёта открыли по ближайшим духам: их каменные тела прикрывали всадников. Первых трёх крупнокалиберные пули перемололи на подходе, и они осыпались щебнем, не дойдя до брустверов. Задние кинулись через обломки, стремительно сокращая дистанцию. Всадники били из-за духов с сёдел, короткими очередями, почти не целясь, чтобы прижать стрелков к земле, давая магическим существам приблизиться.