Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Тихо проскочить им не дали, и к обозу пришлось прорываться под огнём, стягивающихся со всех сторон подкреплений.

Резерв вышел навстречу степнякам, пока те ещё прорывались через первую линию обороны. Когда Дементий добежал до обоза, там уже горели штабеля ящиков и керосин в двух бочках, а дальше по ряду тлел брезент. Пироманты призвали огненных духов только здесь: на подходе их пламя выдало бы налётчиков. До этого отряд прикрывали каменные создания геомантов. Теперь между штабелями двигались пылающие фигуры, поджигая всё на своём пути. Одного из пиромантов осветило пламя призванного им духа, и стрелки на брустверах заметили и застрелили его. Двое обугленных солдат остались лежать у обгоревших ящиков.

Отход тоже стоил налётчикам потерь: на перестрелку времени они не тратили и поджечь всё намеченное не пытались, а разом развернулись и скрылись в темноте. Верхом за ними никто не пошёл: ночная степь была их домом.

Только теперь лейтенант сложил всё вместе. Сквозь линию эти люди прорывались, а не дрались за неё, а до ящиков добрались лишь затем, чтобы поджечь и уйти. Так действуют, пытаясь ослабить противника и лишить его припасов, а не для того, чтобы отомстить сгоряча.

Пленных этой ночью не взяли.

Огонь сбили минут за десять. Стоя у выгоревшего штабеля и считая людей по головам, лейтенант думал, что для первой ночи обошлись малой кровью. Потеряли лишь малую часть обоза, своих убитых оказалось всего несколько человек, а степняков полегло гораздо больше: их ждали и встретили сосредоточенным огнём с двух линий разом.

К обозу и к периметру стягивались все, кто в этот час не спал, и выглядело это единственно правильным.

О том, что тревога уводит людей от остальных постов, Дементий не подумал.

Непонятная суматоха в лагере оказалась на руку Шакиру Бабаджанову по прозвищу Пасечник. К поджогу обоза в дальнем конце лагеря он отношения не имел, и кто его устроил, ему было безразлично. Важным оказалось то, что внимание значительной части людей, прежде крутившихся возле скалы, на которой устроился штаб, переключилось именно туда. Проводив взглядом последних, Пасечник тронул за плечо Нурлана.

За каменными стенами Астрахани лежали предместья, и жили в них люди, у которых война отняла работу в первый же день. Подход армии они увидели с крыш, а к полудню потянулись к лагерю наниматься. Брали в тот день кого попало, потому что рук не хватало ни обозу, ни маркитантам, и четверо чужих вошли внутрь вместе с этой толпой. Двоих записали возчиками, одного водовозом, а четвёртый, пристав к маркитантам, с полудня таскал ящики. За полдня они изучили чужой распорядок, а их лица среди сотен новых работников ещё никому не примелькались. Пасечник успел узнать, когда меняют караулы, куда носят воду и в какой час у котлов толкотня.

Магии никто из четверых не применял. Ни один не имел дара и ни разу об этом не пожалел: они пользовались лишь алхимией, которую маги не чувствовали. В лагере высматривали чужаков, но легче всего было обнаружить мага: его выдавал собственный дар. Дара за этими четверыми не числилось, и потому магические заслоны их пропустили в запретную часть лагеря.

Пришли эти четверо не за деньги астраханского князя и говорить с ним не собирались вовсе. Хасана Юсуфова, прозванного в Восточном каганате Волкодавом, убили в его собственном форте, Алтынкалу разнесли до основания, а бумаги его ушли вместе с победителем. Верхушка Каганата такого вмешательства в собственные дела не забыли и не простила, и отправила своих людей отомстить.

С вечера каждый принял двойную дозу Чёрной зыби, как перед всяким делом. Та действовала не сразу, зато долго. Она снимала сначала боль, а следом усталость и давала ощущение ровного лёгкого азарта, ради которого её и покупали в Содружестве за дурные деньги. Ночь под ней растягивалась вчетверо: с момента пуска ракеты прошло минут пять, и Пасечник знал, что прожил их как двадцать. Тело просило работы, руки не дрожали.

А вот того, что вместе с болью притупилась осторожность, он не замечал. Мимо кухонных навесов он прошёл открыто, не пригибаясь, и то, что его могли увидеть, не показалось ему важным.

Скала стояла в полутора сотнях шагов.

Днём, издали, он принял её за гору и ошибся. Поставлена она была остриём вниз и сидела в яме, вырытой точно по ней, а наверх с земли уходили лестницы, которых на голом камне быть не могло. Как такое сделано, Пасечник не знал и знать не хотел. Всю жизнь он имел дело с порошками, с посредниками и с людьми, которых можно купить, а магию встречал лишь тогда, когда она ломала чужие расчёты, и близко к ней не подходил ни разу.

— Того, кто такое сделал, не возьмёт никакой яд, — мрачно выговорил Нурлан, не отрывая глаз от кромки.

— Яд берёт всех, — отрезал Пасечник.

Дальше они разошлись парами. Сам он с Нурланом пошёл к скале, а вторая пара свернула к лазарету, чтобы заняться целителями. Сделать это следовало раньше, чем начнётся нападение наверху, чтобы отравленного Великого князя некому было спасать.

Подниматься по лестницам Пасечник не собирался: охранение там оставалось в полном составе, и стрельба в другой части лагеря не заставила ни одного бойца покинуть свой пост. Поэтому ещё днём он присмотрел боковую грань скалы.

Над ними на пять метров уходила вверх не просто отвесная, а нависающая каменная стена. На таком склоне почти невозможно было удерживать ноги на опоре, и весь вес приходился на руки. Выступов, за которые можно было ухватиться, оказалось крайне мало. Половина крошилась под пальцами, а острые края остальных резали ладони.

Альпинистского снаряжения у них не нашлось, поскольку никто не предполагал подобное препятствие, да и если бы они даже захватили скальные крючья и шлямбуры, использовать их всё равно не получилось бы. Звон привлёк бы часовых на ближайших постах. Пасечник дал Нурлану встать себе на плечо и приподнял его, помогая дотянуться до ближайшего выступа, затем полез следом. Оба молча подтягивались и осторожно переставляли ноги, нащупывая подошвами рассыпающуюся опору.

Трезвый одолел бы эти пять метров медленно и с шумом. Пасечник прошёл их без единой остановки, пальцы держали крепко, а сорваться он не боялся вовсе.

Через край они перебрались на том участке между двумя постами, куда не смотрел ни один часовой. Участок этот высмотрели ещё засветло, считая, в какую сторону и как часто оборачиваются караульные.

Снизу ударили выстрелы.

Палили у лазарета, и долго, а этого в их расчёте не было. Что там пошло не так, Пасечник со скалы разглядеть не мог и вмешаться уже не успевал.

Стрельба внизу оборвалась так же резко, как началась. По лагерю разнеслись крики, побежали люди с фонарями. Пасечник понял, что времени у него больше нет.

Четверо охраняли шатёр Великого князя снаружи, как и всякую ночь: Гаврила с подветренной стороны, Евсей у полога, Михаил и Ярослав по дальним углам.

Внутрь не заходил никто. После суток боя и дуэли с Архимагистрами государь лёг во втором часу. Вечерний доклад он принимал не поднимаясь с табурета, целителя пустил к себе только под конец. Теперь он спал, тяжело похрапывая.

Сквозь шум ветра и крики в лагере Гаврила уловил сухой шелест разрезаемой парусины. Он замер, прислушиваясь к тому, что происходило у задней стенки шатра. Там скрипнула по камню подошва, послышалось сдерживаемое дыхание. После улучшений Зарецкого он различал даже короткие вдохи. Потянуло чем-то сладковатым, и гвардеец втянул воздух носом, пытаясь распознать незнакомый запах. В шатёр пробирались чужие.

Через полог он влетел, когда один из них ещё протискивался в прореху.

Всё решилось в трёх шагах от постели, где спал государь. Разбудил его шум, а не чужая рука, и это Гаврила запомнил особенно ясно.

Тому, кто оказался ближе, гвардеец сломал руку в локте, не услышав от него ни звука. Второй уже наклонялся к постели, и Гаврила видел, как Великий князь формирует на кончике ладони стальной шип, но Михаил успел свалить нападающего, с шумом перебросив того через плечо.