Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Краем глаза Гаврила увидел, как Михаил наклонился, вдавив колено в грудь противника, а тот словно бы что-то сдул с ладони в его сторону.

Михаил хватки не ослабил, вбив лоб в чужую переносицу. Сломанный к чертям нос должен был успокоить убийцу, но на боль нападавшие не реагировали вовсе, поэтому Евсей с Ярославом навалились на него с двух сторон, выкручивая руки, пока тот не перестал дёргаться.

Михаил доложил Великому князю, что «взял паскуду живым, только поглядите какой живчик», и только после этого сел на землю. На вопрос, цел ли сам, он ответил, что цел.

Государь вышел наружу в незашнурованной рубахе и с непокрытой головой.

Обоих пленных выволокли на свет следом. Присев над старшим, Великий князь отвернул ему рукав, посмотрел на кисть и на кожу под глазами, потом сказал:

— Почерк узнаю. С таким я столкнулся однажды в Москве, и так работают лишь в одном месте на свете.

Не поднимаясь, он назвал ещё одну улику.

— И Чёрная зыбь при них. Это тоже их отрава.

Договорил он уже стоя, негромко, себе под нос.

— Значит, не Вадбольский и не герцоги. Третья сторона со счётом за Алтынкалу.

— Вы уверены, Прохор Игнатьевич? — аккуратно поинтересовался Гаврила.

— Сто процентов. Сражений с такими мерзавцами не бывает: в поле они не выйдут ни завтра, ни через месяц. Но давай убедимся…

Князь спросил, кто именно их послал, и от его голоса Гаврила невольно выпрямил спину. Он знал эти интонации: стоило их услышать, и хотелось вытянуться в струнку, немедленно исполнив всё, что велят. Пленные тоже расправили плечи, глядя на государя снизу вверх. Отвечали они торопливо, перебивая друг друга, пока он не приказал говорить по очереди. Нескольких вопросов хватило, чтобы оба назвали имена заказчиков.

Коршунова государь поднял с постели звонком по магофону прямо при гвардейцах и поставил ему новую задачу.

— Эх, не всех их тогда передавали, — буркнул Михаил.

Голос у него был обычный, и Гаврила наконец позволил себе выдохнуть. Только теперь он почувствовал, как сильно колотится сердце.

Михаил хотел отступить, но вдруг покачнулся и ухватился за его плечо. Гаврила обнял товарища поперёк спины.

— Ты чего, Миш?

Тот посмотрел на него с недоумением и сглотнул. Пальцы на плече сжались так, что стало больно.

— Сейчас пройдёт.

Последнее слово он выговорил с трудом. Попытался вдохнуть, задрав подбородок, и колени у него подогнулись. Гаврила едва успел опуститься вместе с ним.

Государь оказался рядом, увидел лицо Михаила и повернулся к пологу.

— Целителя! Живо, мать вашу!!

Вдалеке затопали сапоги. Государь стащил с постели подушку и подсунул Михаилу под голову. Тот следил за ним глазами и всё пытался что-то сказать.

— Лежи, — сказал государь. — Помощь уже идёт.

Евсей с Ярославом опустились с другой стороны. Гаврила расстегнул товарищу ворот. Михаил судорожно втягивал воздух, и с каждым вдохом пальцы на руке Гаврилы сжимались крепче.

— Что тебе твоя красотка ответила на последнее сообщение? — неестественно бодро выдал Гаврила, старательно растягивая улыбку на лице. — Миш, дуболомы-то в Африке нужны или своих хватает?

Товарищ ответил ему слабой улыбкой.

Здоровенный гвардеец вдохнул глубже, прикрыл глаза.

— Вот так, — сипло произнёс государь. — Дыши. Давай-давай.

Через несколько мгновений хрип стих.

Гаврила наклонился к нему, стараясь поймать взгляд.

Вбежавший целитель упал перед ним на колени. Гавриле пришлось подвинуться, чтобы дать ему место, но руку товарища он удержал. Целитель прижал ладони к груди Михаила и попытался лечить.

Гаврила ждал следующего вдоха, глядя на расстёгнутый ворот. Уже сам набрал воздуха, когда заметил, что грудь товарища остаётся неподвижной.

— Не дышит, — зачем-то констатировал очевидное молодой гвардеец, словно остальные этого не видели, чувствуя холод в груди.

Целитель молча продолжал работать. Государь стоял над телохранителем на коленях и смотрел ему в лицо. Гаврила чувствовал, как в его ладони разжимаются чужие пальцы.

Когда целитель наконец отнял руки, государь рявкнул:

— Приказа останавливаться не было!

Ответ прозвучал тихо, но Гаврила расслышал каждое слово.

— Он умер, государь. Простите, я не успел…

Михаил лежал у него на коленях, ещё тёплый. Гаврила осторожно поправил ему голову, чтобы шея не была вывернута, и только после этого понял, что делает. Он согнулся над товарищем, крепко зажмурившись.

Гаврила вспомнил про ладонь. Вспомнил выдох того убийцы. Отрава их действовала так, что её воздействие замечали слишком поздно.

Евсей продолжал поддерживать Михаила за плечо. Ярослав у полога часто заморгал и стиснул зубы; по щеке у него скатилась слеза, которую он даже не попытался стереть.

Государь положил ладонь Михаилу на лоб и остался сидеть рядом.

Потом он поднялся одним плавным движением.

В его руке начала формироваться длинная рукоять, над которой разросся тяжёлый боёк двуручного молота. Князь обхватил рукоять второй ладонью. Обе руки подрагивали. Смотрел он на двух связанных людей у полога шатра.

Гаврила понимал, что ему хочется сделать. Самому хотелось схватить этот молот и бить, пока хватит сил. Он смотрел на убийц поверх тела Михаила и ждал первого удара.

Князь шагнул к ним, но остановился. На скулах выступили желваки, пальцы до белизны стиснули рукоять. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, затем закрыл глаза и с трудом, прерывисто выдохнул. Когда он снова посмотрел на пленных, молот в его руках начал менять форму. Массивный боёк сузился и вытянулся в клинок, рукоять укоротилась.

Ярослав отступил. Князь сделал два быстрых укола, по одному в голову каждому, и оба убийцы уставились на звёздное небо остекленевшим взглядом.

Гаврила посмотрел на меч, потом на лицо государя. Только теперь он понял, какого усилия стоила тому эта быстрая смерть. Милости они получили больше, чем заслуживали.

Видя своего господина вблизи в худшую его ночь, молодой гвардеец не нашёл в нём ни растерянности, ни ярости. Тот смотрел, слушал, прикасался то к одной вещи, то к другой, и от такого спокойствия гвардейцу стало страшнее, чем от любого крика.

Хоронить Михаила в этом краю государь запретил. Криоманты в лагере имелись, и тело унесли на ледник дожидаться отправки домой. Имя гвардейца должны были высечь на стеле в Угрюме, рядом с именами всех, кто погиб с той поры, как Угрюмиха была маленькой деревней.

К леднику государь пришёл сам, ещё затемно.

Над Михаилом он простоял долго и молча, а Гаврила ждал позади и смотрел. Лицо у князя не дрогнуло ни разу. Он снял перчатку, положил ладонь мёртвому на лоб и всё не убирал её. Пол под сапогами князя покрылся мелкой сеткой трещин, которая протянулась до самых стен. Руку князь убрал, выпрямился и вышел, не взглянув ни на кого.

Гаврила остался стоять на треснувшем полу и понял, что за эту ночь с кого-то спросят. Тот, кто сейчас ждал отчёта на другом краю Каспийского моря горько пожалеет о содеянном.

Вещи Михаила Гаврила собирал сам, и вещей тех вышло на один мешок. Рубахи ему шили отдельно, в строю он стоял головой выше всех, а унести всё, что от него осталось, мог и подросток. Кроме бритвы, ложки и трёх писем из Анфимовки в мешке лежала сложенная вчетверо бумажка с номером магофона, записанным чужим изящным почерком.

Номер принадлежал так поразившей его в Детройте Амаре Диалло. Из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета. Он регулярно переписывался с поразившей его африканкой и говорил, что у них будут самые сильные дети на свете. Гаврила обычно советовал сначала добиться, чтобы она согласилась хотя бы на одно свидание. Они смеялись, но он давно уже представлял, как Михаил привезёт знакомиться жену, как будет совать каждому в руки своего первенца и требовать, чтобы держали осторожнее. Теперь он сидел над мешком его вещей и никак не мог сложить маленькую бумажку по старым сгибам. Пришлось отложить её и закрыть лицо руками.