Жрец Хаоса. Книга ХI (СИ) - Борзых М.

Пальцы интуитивно вцепились во что-то мокрое, горячее, скользкое. Я лишь молился, чтобы окровавленные перья не выскользнули из рук, пока я перемещал принца в звериной ипостаси в пространственный карман. Сознание феникса погасло окончательно, но его тело провалилось в моё личное Ничто.

Хорошо, что мы успели обменяться клятвами крови. Без кровной связи чужак в моём Ничто долго не протянул бы. А так у принца есть вариант краткого стазиса, пока я разберусь с происходящим и доставлю его к лекарям.

В тот же миг мимо меня пролетело то самое бревно, которое феникс выпустил. Я рефлекторно цапнул его за край и только сейчас заметил, что к бревну кандалами приковали женщину.

Она была обожжена, в копоти, в лохмотьях, которые когда-то были национальной одеждой мольфаров. Волосы её спеклись, лицо почернело от сажи. Что-то в мозаике не складывалось. Не мог принц рисковать жизнью ради совершенно незнакомой женщины.

Мыслей не было. Времени на вопросы — тоже.

Я ухватился за цепь и тут же переместил в Ничто женщину гриль следом за фениксом.

«Охранять принца-феникса, сторожить пленницу! Дать знать, если кто-то из них начнёт умирать!» — выдал я короткие команды оставшимся там химерам.

В ответ пришло ворчание, похожее на голодное урчание желудка, но я знал — присмотрят.

Земля была уже слишком близко. Тень Гора накрыла меня, и я в последний момент вцепился в протянутую лапу. Гор выдернул меня из пике, заложив крутой вираж, и я повис на нём, пока химера материла сквозь зубы своего же создателя за то, что тот делает, а потом уже думает.

— Взлетай! — прохрипел я, вскарабкиваясь в седло. — Выше!

Но взгляд уже выхватил в стороне картину, от которой сердце пропустило ещё один удар.

Там, на небольшой каменистой площадке, среди обломков скал и клуб дыма творилась вакханалия.

На четвереньках у края стояло существо. Человек? Женщина? Лицо или морда — сплошное кровавое месиво. Существо выгибалось, пытаясь что-то изрыгнуть из себя, и вокруг него скала была залита кровью.

Я бы может и свалил оттуда, куда глаза глядят, если бы не одно «но». В магическом спектре аура существа очень отдалённо напоминала ауру мага льда и холода. Нужно было проверить.

Указав Гору место для посадки, я услышал тихое бурчание:

— Ну и вкусы у вас, сударь!

Но мне уже было не до того. Спешившись, я осторожными шажками двинулся в сторону существа. То, увидев новых действующих лиц на каменном пятачке, шустро на четвереньках рвануло в нашу сторону.

Оно ползло, отчаянно мычало и тянуло руки с растопыренными пальцами.

Я всмотрелся в кровавое месиво, пытаясь понять, что за тварь передо мной, и с трудом узнал глаза. Некогда властные и уверенные в себе, а ныне безумные, полные слёз, с расширенными зрачками. Ко мне на четвереньках с окровавленным лицом ползла Российская императрица-регент, Мария Фёдоровна Пожарская.

— Ваше Императорское Величество? — я присел рядом, пытаясь взять её за плечи и поднять. — Что с вами? Вы в порядке?

Она не ответила. Только мычала, закатывая глаза, и тыкала пальцем куда-то вверх, в небо, а потом в сторону. Её трясло так, будто внутрь запустили разряд молнии. Крупная дрожь била всё тело.

А потом взгляд императрицы заволокло первозданной яростью, она прыгнула, словно кошка, спружинив в полёте и перелетев через меня! Я обернулся, и увидел, как Гор осторожно лапой придавил к каменной площадке мольфарскую старуху. У той сбился с головы цветастый вышитый платок, серебряные косы разметались по камню, впитывая в себя кровь.

Но главное было не это. В руке у старухи был зажат ритуальный нож с чёрным лезвием.

— Я нам языка взял! — пришло радостное сообщение от Гора, а в следующее мгновение императрица, обезумевшим от боли и ярости зверем, набросилась на старуху и не обращая внимания на мои попытки её оттащить на моих глазах одним движением вырвала старухе трахею из горла. Кровь хлынула фонтаном.

Я же замер, впервые подумав, что вообще-то в императрицу в плену могли и паразита какого-то подсадить, раз вдруг высокородная магичка превратилась в мясника.

Старуха дёрнулась и затихла. Императрица отползла, вся в чужой крови, и снова затряслась, глядя в одну точку.

И как будто этого мне было мало, я скользнул взглядом дальше.

Там, у каменного выступа, лежало ещё одно окровавленное тело с остекленевшими глазами, в дорогом, но изодранном мундире. Лицо показалось мне смутно знакомым из учебников по геополитике.

Ой мляяя… Ещё бы оно не было мне знакомым. С разорванным горлом в голубое осеннее небо остекленевшим взглядом пялился донельзя удивлённый Франц Леопольд Орциус, император Австро-Венгрии.

Если я всё правильно понял, то императрица только что убила собственную тюремщицу-мольфарку и, вероятно, до того собственного дядю. Это же как надо было довести вечно отмороженную Марию Фёдоровну? Ответ нашёлся тут же в виде рассыпавшихся из колчана стрел и переломленного лука с оборванной тетивой, лежавших под императором.

Вот и нашёлся стрелок, нашпиговавший принца стрелами. Но почему Андрей Алексеевич спасал какую-то мольфарку, а не мать?

В любом случае… всё происходящее было полнейшим северным песцом.

Но на фоне этого мозги отчего-то заработали с весёлым пофигизмом. Я переместил в собственное Ничто, как в морг, тела двух свидетелей, правда, нужно будет Керимовых привлечь как можно скорее, чтобы узнать планы австро-венгров в части нападения на Российскую империю. Когда ещё в руки попадёт такой первоисточник, как император? Вот и надо пользоваться. Но вот с императрицей нужно было что-то решать. Я, признаться, не решался засовывать её в Ничто. Она и так была не вполне здорова, добить не хотелось, а возвращать в таком состоянии… потом докажи, что сам ни при чем.

— Твою мать… — выдохнул я, глядя на Марию Фёдоровну. Она сидела в луже крови и кровью же, трясущейся рукой, пыталась что-то написать на каменном выступе. Палец скользил по камню, оставляя неровные, кровавые буквы. На меня она оглядывалась с надеждой, будто опасаясь, что я исчезну и оставлю её здесь одну.

Я подошёл ближе и присмотрелся.

«Языка нет», — гласила корявая надпись.

— Конечно нет, вы её только что… — договорить я не успел, ведь императрица отчаянно замотала головой и замычала, начав выводить ещё одно слово.

На моменте «отрез…» я позволил себе выругаться. Громко, смачно, со всей силы. Слов не хватило, чтобы описать степень абсурда и звездеца происходящего.

Императрица оказалась не безумна и не с подселенцем. Она была в шоке, но в адеквате настолько, насколько вообще может быть в адеквате человек, которому вырезали язык и который только что голыми руками и зубами убил двоих, мстя за свои страдания и страдания сына.

Прикинув, что Керимовы далеко, а единственный доступный мне источник достоверной информации нем, я опустился на колени перед императрицей и спросил, глядя ей в глаза:

— Язык я вам верну, но поклянитесь, что никому и никогда об этом не расскажете, иначе вместе на костёр пойдём.

Мария Фёдоровна, улыбнулась сквозь слёзы, оценив иронию моего высказывания. Сама она, судя по всему, на костре тоже успела побывать. Но собравшись, императрица промычала нечто, весьма отдалённо напоминавшее клятву о неразглашении, и пустила себе кровь, просто растревожив на запястье одну из глубоких ран.

— Вырубить я вас не могу. Придётся наращивать наживо, чтобы сразу проверять работоспособность.

Она с готовностью кивнула, но тут же кровью вывела:

«1 сын»

— Как скажете, Мария Фёдоровна. Но сперва нам нужно выбраться отсюда, и способ эвакуации вам лучше не знать.

Отвесив императрице без предупреждения увесистую пощёчину, я весьма бескультурно и некуртуазно вырубил её. Некоторые тайны лучше было оставить при себе.

Глава 17

Перемышль, Австро-Венгрия,

12 км от границы с Российской империей

В ставке австро-венгерских войск в Перемышле было душно. Казалось, даже каменные стены старой крепости пропитались потом и тревогой, которую источали штабные офицеры, уже третью неделю торчащие в этом городишке в ожидании приказов.