Боярский сын Дружинник Часть третья (СИ) - Калинин Алексей

И как его голова разлетелась вдребезги от выстрела обычного человека. От выстрела Елисея Ярославского…

Я заставил Чернобая прочувствовать этот важный момент. Заставил увидеть, как брат, которого он так любил и уважал, тот самый брат, которому было всё по плечу, который смог проникнуть в самое сердце столицы Империи и закрепиться там, взмахнул окровавленными лапами. Как он рухнул на землю, как сотрясался в предсмертных конвульсиях, и как его когти со скрежетом царапали черный базальт, пытаясь остановить уходящую жизнь.

Его брат сдох. Сдох от руки обычного человека.

— Пусти меня! Пусти! — прокричал Чернобай. — Так не должно быть!

— Не нравится⁈ — прорычал я, усиливая мысленный напор. — Жри дальше! Не обляпайся!

Следующей картинкой я показал рожу его второго брата. Голиафа. Того самого здоровяка, которому сделали стальную нижнюю челюсть. Напитанного силой, огромного, как гора и могучего, как дубовая роща.

Я показал, как этот здоровяк сошелся в бою с обычным человеком. С тем самым, которого Чернобай сейчас видел перед собой.

Картинка была четкой до невероятности. Я показал Ристалище Чести. Выставил вперёд ревущие трибуны. И как я, Елисей Ярославский, которого все считали «пустышкой», поднырнул под этого гиганта, летевшего на меня всей массой.

Чернобай увидел всё моими глазами. Как нож скользнул под стальную челюсть и попал в самое уязвимое место. Как порез, который у подобной твари должен был зажить с невероятной скоростью, пропустил внутрь смерть. Лезвие проникло до самого мозга, и я добавил ещё Огненный Клинок. Показал как плазма взорвалась внутри черепа.

Я показал Чернобаю недоумение в глазах Голиафа. Тот самый миг, когда монстр на долю секунды осознал, что он вовсе не такой уж непробиваемый. Не такой уж неуязвимый. Он охренел от боли, но это длилось всего лишь секунду. А после Голиаф перестал существовать и превратился в большой кусок мяса.

— Нет! Так не должно быть! Это всё… Нет!

Мальчишка скулил раненым щенком. Попытался вырвать руку, но куда там.

— Смотри, сука! Смотри на свою семью!

Третья картина тоже нехило ударила по нему. Ведь перед внутренним взором появилась Лучезара. Его красавица-сестренка. Та самая, что прибыла в Москву и начала крутить шашни с моим братом Яромиром и с двумя братьями Рязанцевыми.

Я прокрутил перед ним записи её интриг. Как она строила им глазки, как сводила и стравливала, словно бойцовых псов. Как она чуть было не стала виновницей убийства одного из аристократов.

А потом наступил финал. Я показал, как мы уничтожали Лучезару. Как в бою мы сошлись с ней в смертельном поединке. Да, я не стал скрывать, что она нас едва не победила. Я показал момент, когда мы с Яромиром стояли перед ней на коленях, избитые, истощенные. Как она уже праздновала победу, предвкушая, что сейчас выпьет наши жизни до дна.

Но затем появился неожиданный удар маленького Егорки. Этот удар смешал ей все карты, разрушил концентрацию. И в то же мгновение мы с Яромиром, объединив наши силы, ударили в ответ.

Я показал Чернобаю, как умирала его сестра. И подчеркнул то же самое недоумение в её глазах. Непонимание того, как жалкие людишки смогли обхитрить и уничтожить высшую сущность! Как же она охренела от того, что всё перевернулось за секунды!

Да, я показал всё это мальчишке. Показал в таких деталях, что запах паленой шерсти и горелого мяса показался реальным.

Но я не остановился на семье. Я вывалил на него хронику уничтожения слуг Опасных земель.

Перед его внутренним взором пронеслись Курганные Мертвяки, разваливающиеся на куски под нашими ударами. Снежные Потрошители, чью жизнь перерезал огненный нож. Ледяные Гончие разлетались стеклянной крошкой. Хладовей рухнул вниз.

Я показал ему, как все они умирали. Я транслировал их боль, их ужас, их агонию. Я постарался перенести всю эту концентрированную смерть на пацана, чтобы он понял, с чем именно он столкнулся. Чтобы он осознал, что я далеко не обычный аристократ в красивом доспехе. Я та самая мясорубка, которая перемалывает всё, что породили Опасные земли.

Мальчишка пытался вырваться. Он старался выдернуть руку, царапал перчатки, скулил. Да кто же его отпустит-то? Я вложил остатки сил, последние капли живицы, циркулирующей по моим меридианам, вложил в то, чтобы показать это прошлое.

Чернобай визжал. Его детский голос ломался, переходя в ультразвук:

— Не надо! Прошу! Отпусти! Умоляю, отпусти!!!

Я держал. И показывал.

И в самом конце, в качестве вишенки на кровавом торте, я представил, как уничтожаю его самого. Я визуализировал это с реалистичностью. Как мои закованные в сталь руки смыкаются на его тонкой шее. Как я с хрустом ломающихся позвонков сворачиваю шею на триста шестьдесят градусов. Как жизнь по капле покидает маленькое тело. И как лишенные белков глаза застывают навсегда, превращаясь в две стеклянные пуговицы.

Пацан снова завизжал, на этот раз так громко, что у меня заложило уши.

Связь разорвалась. Тьма рассеялась, и мы снова оказались в полумраке подземного тира.

Чернобай отшатнулся от меня, задыхаясь и кашляя. Его бледное лицо покрылось испариной. Он сунул руку за пазуху костюмчика и выхватил здоровенный револьвер. Громоздкий, с барабаном, полным крупнокалиберных пуль.

Он направил ствол мне в грудь. Его руки тряслись так, что ствол ходил ходуном.

— Пожалуйста… стой! — закричал он, и в его голосе слышалась неподдельная паника. — Дай мне позвонить! Позвонить, пожалуйста! Стой!

Я усмехнулся. Выпрямился, расправил плечи, позволяя сервоприводам мобильного доспеха тихо зажужжать.

— Ты же знаешь, что пуля меня не остановит, — произнес я, делая шаг к нему. — Мой мобильный доспех даже не почувствует её. А если и почувствует, то Кольчуга Души сожрет остатки энергии, как легкую закуску. Ты проиграл, пацан.

Да, блефовал, конечно, но… Если мальчишка мне поверит, то не станет стрелять. А это значит, что и новой дырки в моём теле не появится. Очень не хотелось бы потом пломбировать! Он попятился, едва не споткнувшись о стрелковый рубеж.

— Пожалуйста! — он чуть ли не плакал. Удивительно, как эта тварь могла так убедительно отыгрывать роль напуганного ребенка. Или он действительно был напуган? — Я тебя умоляю! Дай мне только один звонок!

Я остановился. Склонил голову набок, разглядывая его.

Один звонок? Кому может звонить чудовище из Опасных земель?

— Ну что же, — я развел руки в стороны. — Звони, раз тебе так нужно. Убежать ты всё равно не сможешь. Я перекрыл тебе все пути отхода. А наш разговор с тобой еще не закончен. Надо же всё-таки показать тебе, что будет дальше, когда я доберусь до твоей шеи.

Мальчишка, не опуская револьвера, левой рукой выхватил из кармана брюк смартфон. Самый обычный смартфон. Трясущимся пальцем он набрал номер, прижал трубку к уху.

В тишине тира гудки казались оглушительными.

— Я тебя слушаю!

От голоса, раздавшегося в динамике телефона, повеяло такой стужей, что у меня по спине пробежали мурашки. И эти мурашки побежали от узнавания этого самого голоса!

— Мама! Мама! — закричал Чернобай в трубку, срываясь на истерику. — Елисей… он всё не так! Тот, за кого он себя выдает… он…

Он не успел договорить.

Сквозь динамик снова пробился женский голос. Голос, от которого веяло вечностью и бесконечным равнодушием. Он был настолько громким, что я слышал каждое слово.

— Ты еще не убил его? — спросила женщина.

— Нет, мама! Тут выяснилось, что он… — Чернобай запнулся, пытаясь подобрать слова. — Он…

— Я давала тебе шанс, — перебил его голос. Как будто кусок льда скрежетнул по стеклу. — У тебя было даже не один, а целых три шанса на то, чтобы победить его. И ты во всех трех случаях не справился. Как мы с тобой договаривались?

— Мама! — Чернобай топнул ножкой, как обиженный ребенок. — Но подожди! Выслушай меня! Он не человек! Он…

— Я не хочу больше ничего слушать, — отрезала женщина. В её тоне не было ни гнева, ни разочарования. — Ты опозорился и снова проиграл.