Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Вспоминаю Миравель, и её вопрос.

Когда же мы встречались до свадьбы? Она что-то вспомнила спустя столько лет?

Раньше я думал, что она притворяется и подыгрывал ей. Затем понял, что она правда забыла. Просто не узнала меня. Но уже не имело смысла о чём-то говорить.

Делаю несколько шагов, спускаясь с лестницы. Вечером навещу Миравель и её папашу. Если старик что-то знает, он заговорит.

Глава 21

Дикие пустоши в самом сердце Эшры. 16 лет назад.

Регаран

Солнце безжалостно жарит кожу, порой кажется, что меня жгут каленым железом. А ведь только утро.

Я зажмуриваюсь, но веки не спасают — свет пробивается сквозь них, режет глаза. Воздух густой, сухой, с примесью пыли эшрийских равнин. Каждый вздох обжигает горло.

В клетке, в которой меня держат, невыносимый жар, но я начинаю привыкать. Главное, не коснуться случайно прутьев. Металл раскален до предела.

Не двигаться неприятно. Кто бы мог подумать, что я — дракон, принц Имрияса — когда-то буду мечтать просто размять ноги.

Здесь же я не могу даже выпрямиться: мой рост слишком огромен для жалкой тюрьмы, где меня держат. Я сижу сгорбившись, мышцы ноют, ломит спину, ноги затекли и периодически их сводит судорогой.

Жажда сводит с ума. Два дня без воды на такой жаре дают о себе знать. Язык распух и стал, как камень. Каждая попытка сглотнуть отдаёт болью. Желудок пуст, он сжимается от голода, но это уже не важно — пить хочется сильнее.

Мимо проходят парни лет восемнадцати — дикари-вари с бронзовой кожей, с бусинами и костяными подвесками в спутанных чёрных волосах. Они громко смеются, толкают друг друга плечами.

Вари замечают меня и останавливаются. Смотрят с любопытством, переговариваются на своём грубом, резком наречии. Я немного понимаю их, но не разбираю всех слов, но одно слышу отчётливо:

— Дракши.

Так они называют нас — драконов.

Парни снова смеются, и один, самый наглый, подходит ближе под одобрительный гул своих друзей.

Он держит в руке палку, которую подобрал неподалёку. Тень ложится на мою клетку, глаза парня-вари сверкают мальчишеским азартом. Он явно хочет подразнить меня, как дикого зверя за решёткой.

Он протягивает палку, желая ткнуть меня ею.

Я резко поднимаюсь, мышцы вопят от боли, но злость придаёт сил. Вырываю палку из руки мальчишки резким рывком. Дерево трещит, так сильно я его сжимаю. И, прежде чем дикарь успевает отдёрнуть руку и отпрыгнуть, я со всего размаху бью его через прутья клетки в плечо кулаком.

Удар получается на удивление сильный. Парень вскрикивает, падает на землю, пыль взлетает в воздух. Он отползает назад на четвереньках, его глаза расширены, лицо искажено страхом.

— Говорил, не трогай, — смеётся молодой черноволосый парень, подавая руку своему другу. — Пусть сидит себе, не наша забота.

Он выглядит самым смелым, остальные притихли, с опаской косясь на меня.

— Дикари, — бормочу я под нос, едва ворочая языком.

Неделю назад они поймали нас с матушкой, когда мы ехали по эшрийской дороге в Занрад. Будь прокляты миротворческие позывы матери и её желание понять и принять даже диких бунтовщиков.

Готов поспорить, что кто-то выдал врагам местоположение императрицы. Дикарей было слишком много, и самое главное — у них было какое-то оружие, которое не позволило нам обратиться в драконов. Их шаманка что-то сделала.

— Хан, говоришь, не наша забота? — один из вари насмешливо смотрит на меня. — Знаешь, что я заметил? Этот имриец с драконьей кровью постоянно пялится на Миравель. Клянусь, я видел. Она ходит этой дорогой за водой к речушке, а он не сводит с неё глаз.

Парни начинают плеваться, выражая отвращение. А я опускаюсь обратно на землю, прикрывая глаза. Мне нет до них дела.

Миравель. Теперь я знаю, как её зовут.

Про себя я всегда называл её феей. Как в сказках, которые няня рассказывала в детстве. Она говорила, что феи — самые прекрасные в мире создания. Их красота настолько невероятна, что обычный смертный может сойти с ума, лишь взглянув на них.

Я погружаюсь в свои мысли о девушке. Представляю её чёрные длинные волосы, заплетённые в две косы. Она носит не так много бусин, как остальные. Одним Первым Драконам известно почему.

И её глаза… они голубые, как у имрийки.

Никогда не видел подобного у народа вари.

Точно фея.

— Эй, урод!

По клетке прилетает ощутимый удар, и я открываю глаза.

Тот, кого назвали Ханом, смотрит на меня с лютой ненавистью. А раньше был куда спокойнее других.

— Будешь смотреть на наших женщин — я тебя порежу, — он держит в руке нож, который приготовил заранее.

Я вижу, что он умеет с ним обращаться, но страха во мне нет. Он будто отмер после недели переживаний за жизнь матери. Я знаю, что её держат где-то здесь, но не знаю где именно.

Что с ней?

Жива ли она?

Цела?

Её тоже морят голодом и не дают пить?

Она женщина, хоть и драконица, выдержит ли?

Я откидываю голову, прислоняясь к стенке клетки. Окидываю Хана непроницаемым взглядом:

— Она не «ваша». У неё голубые глаза, значит, есть что-то от имрийцев.

На лице Хана появляется решимость, смешанная со злостью. Он делает шаг в бок, стараясь обойти клетку, чтобы подойти с другой стороны и ткнуть ножом в щель между прутьями.

Я вижу движение Хана и уворачиваюсь в последний момент, хотя теснота клетки не позволяет размахнуться. Коротким движением бью по запястью парня.

Хан зажмуривается от боли, нож выскальзывает и выпадает из его пальцев. Он падает на колени, быстро пытаясь поднять его.

— Джаррок! Джаррок! — принимаются вопить варийцы, тыкая в меня пальцами.

— Трусы, — выдыхаю я, тяжело дыша.

Даже такие простые движения даются мне непросто.

Вари вокруг воют. Кто-то делает шаг вперёд, кто-то наоборот назад. Хан, стиснув зубы, отскакивает, по его руке течёт кровь. Придурок порезал сам себя.

Он вытирает ладонь о штаны, смотрит мне в глаза и шипит:

— Будешь ещё пялиться на наших женщин — в следующий раз я принесу костестрел. Не думай, что ты победил.

Я снова сажусь на пол, глядя на врагов исподлобья. Как только найду способ выбраться, заберу мать и прирежу их при первой же возможности. Грязные твари и дикари. Только и могут мучать женщин и пытаться самоутвердится за счёт безоружного, запертого в клетке врага.

Хан оглядывается на товарищей, и они уходят прочь, наконец-то оставив меня. Но не проходит и пяти минут, как парень возвращается, держа в руках глиняную миску.

— Я вызвался принести тебе воды, — ухмыляется он.

Делает шаг вперёд, отпивает из миски, громко цокнув губами, затем ухмыляется ещё шире и ставит миску так, чтобы я точно не дотянулся.

Хан отступает на безопасную дистанцию и останавливает на мне победный взгляд.

— Миравель не для таких, как ты, — кривится он, а затем добавляет. — На таком солнцепёке вода испарится довольно быстро. Можешь понаблюдать из своих шикарных апартаментов, животное.

Я не реагирую на его выпад, равнодушно глядя перед собой.

Пить хочется нестерпимо. Внутри всё бурлит от желания поскорее попытаться добраться до миски. Едва Хан уходит, я, наплевав на гордость, высовываю руку из клетки.

Тянусь, почти выворачивая запястье — суставы хрустят от натуги — но прутья мешают, кончики пальцев лишь слегка касаются миски. Вода маняще блестит, сухой рот наполняется остатками слюны и распухший язык начинает пощипывать.

Я мучаюсь около получаса, но надежда угасает. Ничего не выходит.

Снова сажусь на пол клетки. В висках гудит от боли, глаза болят. Я думаю о матери, о том, что лишь бы с ней не проделывали чего-то подобного.

Мысли плавно перетекают к Миравель. Я слышал её голос, она разговаривала с другими девчонками вари. Среди них она выделяется, как роза среди сорной травы.

Никогда не хотелось дарить что-то девушке.

Закрываю глаза и представляю, как срываю красную розу в матушкином саду в Валмирисе и дарю её Ми-ра-ве-ль.