Произношу её имя по слогам и сухие губы растягиваются в едва заметной улыбке. Интересно, ей бы понравилось? Что вообще нравится девчонкам? Платья, украшения, цветы и конфеты? Я не разбираюсь. Надо спросить у Маардина, у него уже были отношения.
Как мало нужно, чтобы не сойти с ума. Иногда можно просто представлять то, чего никогда не будет.
Вечер наступает постепенно.
У костра на площади собираются вари: они громко поют свои странные песни, жарят мясо, делятся друг с другом выпивкой. Их фигуры пляшут в огненном свете, бросая длинные тени на землю.
Нос щекочет аромат еды и хочется рычать.
Вдруг я слышу лёгкий шорох и в вечерней полутьме различаю Миравель. Она идёт не от реки, как обычно, а словно просто вышла прогуляться. Одна. Без своих подруг.
На ней простое льняное платье тёмно-красного цвета и тёмный поясок. Длинные чёрные волосы, собраны лентой. Она движется так плавно, будто ступает не по пыльной земле Эшры, а по мрамору императорского дворца.
Нет, я был не прав. Ей не нужны розы из матушкиного сада, дорогие платья и бальные залы Валмириса. Сейчас, именно в таком виде и здесь, девушка прекраснее всего.
Я не отрываю от неё глаз. В ней всё идеально: осанка, лёгкий изгиб шеи, тень улыбки на губах.
И вдруг её взгляд падает на меня. Она останавливается, потом скользит глазами вниз, смотрит на глиняную миску у клетки, где остались лишь жалкие капли воды. Остальное выпарило солнце.
Лицо Миравель меняется. Сначала на нём проступает недоумение, потом мелькает испуг, но он тут же сменяется решимостью. Она вскидывает голову и идёт ближе ко мне, уже уверенно. Будто и не страшась меня.
— Кто так оставил тебе воду? — её голос тихий и чистый.
Каждое слово дрожит во мне, как музыка.
Я молчу, зачарованный ею, а она сама продолжает, едва заметно качнув подбородком:
— Ты, наверное, хочешь пить?
С этими словами она отстёгивает от пояса бурдюк. На миг колеблется, держа его обеими руками, но всё же протягивает сквозь прутья с осторожностью, словно приближается к дикому зверю.
Я не верю, что она разговаривает со мной. Всю неделю я думал, что она даже не замечает меня. Не подозревает о моём существовании.
Тянусь медленно, чтобы не спугнуть её, и осторожно беру бурдюк. Она смотрит прямо на меня. Её глаза — чистейшие сапфиры.
Губы мои прижимаются к прохладному горлышку бурдюка, и вода разливается по горлу, как сама жизнь. Она прохладная, со вкусом кожи и железа, и кажется сладкой, как мёд. Я пью жадно, большими глотками, и не могу остановиться.
Напившись, я убираю бурдюк от лица и смотрю на неё вблизи. Хочу запомнить каждую её черту, чтобы, когда она уйдёт, я снова мог представлять, как приглашаю её на танец, или оставляю поцелуй на маленьких пальчиках.
— Не страшно? — спрашиваю её.
Голос хрипит, губы болят, но я позволяю себе ухмыльнуться. Не хочу, чтобы она видела меня совсем слабаком.
— Ты причинишь мне вред? — она слегка хмурится, но шага назад не делает.
— Не причиню, — не свожу с неё взгляда.
— Тогда давай обратно бурдюк, а то мать будет ругаться, запасного нет, — она протягивает руку уже смелее.
Я отдаю ей, и в этот момент мой желудок урчит. То ли от голода, то ли от того, что наконец получил хотя бы воды.
— Тебя не кормят? — удивляется она.
Я лишь пожимаю плечами. Не хочу, чтобы меня жалели. Только не она.
— Я принесу, — заявляет решительно. — Так нельзя обращаться даже с пленниками. Неужели дед одобряет? Я с ним поговорю.
Она отходит, прижимая бурдюк к боку, и исчезает. Я остаюсь сидеть в клетке, убеждённый, что больше её не увижу так близко. Вряд ли ей позволят ещё раз подойти ко мне.
Минуты тянутся вязко. Я чувствую себя намного лучше, выпив воды. Силы возвращаются.
Вдруг слышу тихие шаги.
В полумраке снова появляется Миравель. В руках у неё глиняная миска с похлёбкой и кусок хлеба, завёрнутый в ткань.
— Держи, — говорит она негромко, протягивая мне еду сквозь прутья.
Я принимаю миску. Запах похлёбки ударяет в нос, такой простой и вместе с тем божественный. Моё сердце колотится, как будто это не еда, а подарок богов.
Я ем торопливо и жадно: похлёбка горячая, обжигает губы и больной язык, и всё же я глотаю, пытаясь насытиться. Кусаю хлеб — вкус странный, но сейчас кажется, что он самый вкусный в мире.
Миравель садится прямо на землю напротив клетки, подтягивает колени к груди. Так близко, что если бы я протянул руку — мог бы схватить её за плечо или запястье.
Ничего не боится. Глупая.
— Ты ведь дракон, да? — спрашивает она, склонив голову, глаза её сияют любопытством.
Я поднимаю взгляд и коротко отвечаю:
— Да.
— А почему не улетаешь? — хмурится она. — Врёшь, наверное. Я не дура, видела много драконов в Занраде,.
— Обратиться не могу, — качаю головой. — Шаманка что-то сделала. Поэтому у меня красные глаза.
Она склоняется ближе, разглядывая меня, и шепчет:
— И правда красные… как у злого духа. Так про тебя и говорят девчонки. Но мать говорит — ты дракон.
Я усмехаюсь уголком губ. Она продолжает рассматривать меня, пока её взгляд вдруг не останавливается на моей щеке.
Знаю, что рожа у меня сейчас не первого красавца. Меня бьют с завидной регулярностью. Думаю, мне уже сломали нос. Странно, что не выбили зубы.
— Кто тебя избил? — её голос становится тише, серьёзнее.
— Пытали пару дней назад, — отвечаю спокойно. — Били добрых три часа.
Лицо Миравель морщится — ей неприятно слышать это. Её губы дрожат, будто хочет что-то сказать, но сдерживается. Она считает, что я выгляжу отталкивающе? Наверняка так и есть. А ещё воняю.
Становится неприятно. Я хочу ей понравится. Не знаю зачем. В моём положении пытаться понравится девчонке — верх идиотизма.
— Это жестоко, — произносит она наконец, с горечью.
Я только пожимаю плечами и отводя взгляд. Облегчение расползается внутри. Она не считает меня омерзительным.
Миравель смотрит на меня серьёзно, чуть склонив голову набок:
— Почему тебя редко поят и кормят? Обычно с пленниками так не обращаются.
Я провожу языком по пересохшим губам и выдыхаю:
— Хотят, чтобы я рассказал.
— Что рассказал? — её глаза блестят в полумраке от любопытства.
— Расположение армии, слабые стороны императора. Много чего, — отвечаю коротко и снова делаю глоток похлёбки.
Она задумчиво хмурится, словно примеряет мои слова к своим представлениям:
— Странно… Видимо, ты сын кого-то из генералов, — размышляет вслух, играя пальцами с подолом платья.
Я не отвечаю. Лишь продолжаю есть, сосредоточившись на хлебе, будто он единственное, что имеет значение. Но краем глаза наблюдаю за ней. Это мне нравится даже больше, чем еда.
Когда миска пустеет, я протягиваю её обратно. Миравель берёт и, чуть улыбнувшись уголком губ, тихо говорит:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — отзываюсь я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
Она поднимается, отряхивает подол, разворачивается и начинает уходить.
— Спасибо, — бросаю ей вслед, сердце бешено стучит о рёбра.
Миравель оборачивается. На её лице распускается широкая, настоящая улыбка. Имрийки так не улыбаются.
Ветер треплет её волосы, выбивая пряди из причёски, лента срывается и улетает куда-то в темноту.
— Ой! — смеётся она, пытаясь разглядеть её в темноте. — Потеряла!
Луна освещает её лицо, чёрные волосы окутывают девушку ореолом. И в этот миг она действительно кажется мне феей — красивой до невозможности, скромной, сострадательной и доброй. Никогда не встречал таких, как она.
— Приходи завтра, — торопливо выдыхаю я, сам не веря, что решился. — Расскажу про драконов и столицу.
Пауза. Моё сердце падает в желудок.
Я отвожу взгляд, тут же ругая себя за неуверенность, и добавляю тише:
— Если хочешь.
Она прижимает миску к груди и отвечает, чуть смущённо, но твёрдо:
— Я… приду. И принесу мазь для твоего лица.
