Я опускаюсь на колени, чувствуя, как в теле впервые за долгие дни появилась хоть какая-то сила после куска хлеба и похлёбки.
Беру пальцами железку — острый обломок, который я сумел припрятать, когда один из вари не доглядел. Я уже расковырял днище клетки, и теперь там образовалась щель.
Начинаю подкоп. Земля сухая, твёрдая, пахнет пылью и травами. В ней много песка — особенность этих мест. Каждое движение даётся с трудом, но я не останавливаюсь. Стискиваю зубы, плечи ломит от напряжения, руки в крови от острых краёв железки. Она то и дело соскальзывает.
Но перед глазами стоит образ матери. Её лицо, уставшее, но гордое.
Где-то рядом её держат проклятые дикари. И я должен её вытащить.
Пальцы выдирают комья земли, ногти трескаются, но щель постепенно расширяется. Металл скрипит, когда я отгибаю ещё один прут. Медленно, но я справлюсь, если не буду обнаружен.
Ночь проходит в безумном ритме: копать, отдыхать пару минут, снова копать. Пот стекает по лицу, грудь ходит ходуном, но я не останавливаюсь, пока в руках есть сила.
Лишь под утро, когда тело предательски сдаётся, я опускаюсь на землю, прикрыв подкоп грязным тряпьём и спрятав железку.
Я закрываю глаза, позволяя сну взять своё. Последнее, что вижу — образ Миравель. Она стоит прямо передо мной, словно живая, и её глаза сияют.
И вот уже не клетка вокруг меня, а поле, бескрайнее, залитое золотым светом эшрийского солнца. Высокие травы и цветы качаются от лёгкого ветра, их аромат сладкий и пьянящий.
Миравель стоит среди цветов. На ней голубое платье — ей идёт этот цвет. Оно словно соткано из самого воздуха. Этот образ врезается в сознание. Ничего прекраснее я не видел в жизни.
Я подхожу к ней, беру её руку и осторожно касаюсь губами тонких смуглых пальцев. Она смеётся звонко, легко, будто колокольчик звенит, и сжимает мою ладонь своей.
— Смотри, — шепчет она и показывает в небо.
Высоко над нами кружат белые птицы. Их крылья сверкают в лучах солнца, и кажется, что мир вокруг наполняется свободой.
Её смех и сияние глаз наполняют сердце теплом. Я впервые за долгое время чувствую — нет ни клетки, ни боли, ни дикарей. Есть только она и это небо, бездонное и вечное.
Пробуждаюсь от того, что меня снова забирают на допрос.
Он длится до самого вечера. На этот раз мне угрожают тем, что, если не буду говорить, от меня будут отрезать по кусочку. Я скорее удивлён, что они ещё не решились на это раньше.
Миравель приходит вечером, тихо, крадучись скользит по дороге и замирает напротив клетки. Глаза опущены, руки спрятаны в складках платья.
— Мне велели с тобой не говорить, деду не понравилось, что я интересуюсь твоим состоянием, — шепчет она, и тут же добавляет с тревогой. — Ты выглядишь плохо…
Я догадываюсь почему: лицо болит ещё сильнее, и только сейчас понимаю, что оно всё распухло, словно чужое. Скулы горят, губа разбита, один глаз наполовину не открывается. Я уж молчу про то, что спину мне исполосовали ножом.
— Бывало и хуже, — хриплю я.
Миравель снимает с плеча бурдюк и протягивает мне. Я пью жадно, и вода бежит по подбородку, смешиваясь с привкусом крови. Потом она передаёт еду: кусок хлеба и немного валяного мяса.
Я ем молча, чувствуя её взгляд.
— Меня зовут Мира, — наконец произносит она. — А тебя?
Я порываюсь сказать настоящее имя, но понимаю, что она может случайно проболтаться. Никто не знает, что я — сын императора. Иначе они наверняка начали бы пытать меня на глазах у матери. Нас не должны использовать друг против друга.
В голове всплывает имя, которым называли меня вари.
— Джаррок, — выдыхаю.
Её губы трогает улыбка.
— Переводится, как дикий зверь? — переспрашивает она. — Тебе подходит. — тихонько смеётся. — Тебя так бьют, а ты всё равно на ногах. И выглядишь…
Она запинается, смущённо опускает глаза.
Я поднимаю бровь с вызовом.
— Ну? Как выгляжу?
— Сильным. Ты похож на мируна, — выдыхает она, смущённо хихикнув. — Но не такой волосатый.
Мирун… Это местные быки с огромными рогами. Они роют землю копытами, ломая даже камни. Не знаю, гордиться ли этим сравнением.
Просто смеюсь в ответ, несмотря на боль в лице.
— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, откусывая кусок хлеба.
— Четырнадцать, — отвечает она. — А тебе?
— Шестнадцать.
Она округляет глаза:
— Я думала, ты старше.
Я пожимаю плечами.
— Просто быстро вырос. У нас в семье все такие.
— Каково это летать? — её голос звенит от уже знакомого мне любопытства.
Я закрываю глаза, возвращаясь в прошлое. Убила ли шаманка во мне навсегда дракона, или он вернётся? Сейчас это меньшая из проблем.
— Это как если сорваться со скалы, но не упасть, — отвечаю тихо. — Воздух подхватывает, тянет вверх, и ты понимаешь, что земля под тобой — всего лишь точка. Ветер ласкает крылья, каждая клетка тела поёт. В небе нет ни боли, ни страха. Только свобода.
Я открываю глаза и смотрю на неё.
— Когда летишь, чувствуешь, что ты не человек и не зверь. Ты часть неба. И оно — часть тебя.
Мира едва заметно улыбается, её глаза мечтательно бродят по горизонту вдалеке. Словно я открыл ей дверь в неведомый для неё мир.
— Звучит… как сон, — шепчет она. — Я бы хотела.
— Если хочешь, я мог бы покатать…
Замолкаю, понимаю, как глупо прозвучало моё предложение. Мы — враги. Меня могут убить в любой момент.
— Да, я бы хотела, — говорит она поспешно.
Подходит ближе, становясь в упор. Её пальчики касаются прутьев клетки.
— Я принесла мазь.
Она достаёт из-под пояса маленькую жестяную баночку. Приближает к моему носу, давая понюхать.
— Воняет, — оправдывается, тихонько смеясь. — Но помогает отлично.
В нос ударяет запах трав: горькая полынь и нечто едко-пряное, что заставляет меня чихнуть.
— Прости, — шепчет Мира. — Тебе, наверное, и чихать больно. У тебя на лице живого места нет.
Она смотрит на мои руки, на израненные пальцы, а затем добавляет:
— Я могу помочь. Тебе будет неудобно и больно самому.
Я бы справился, но согласно киваю. Подаюсь ближе к решётке, поднявшись на ноги.
— Какой ты огромный, — бормочет она поражённо, глядя на меня снизу вверх. — Тебе даже места здесь мало.
Я склоняюсь ниже, убирая пряди волос с лица. Дышу через раз, наблюдая как она пальчиком набирает немного мази.
Вздрагиваю, когда Миравель мягко, почти невесомо касается моего лица. Смотрю прямо в сапфировые глаза девушки. Она хмурится, старательно размазывая мазь. А я впервые настолько близко любуюсь ею.
Миравель совершенна.
Хочется сказать ей об этом. Сказать всё, что я думаю. Но понимаю, что только испугаю её. Она почти не знает меня. Это я наблюдал за ней словно безумный все последние недели.
И ведь сам едва понимаю, что со мной такое. Я хочу показать ей весь мир. Сделать её самой счастливой.
Как глупо. Ещё недавно мы с братом смеялись, что женятся только придурки.
И я всегда задавался вопросом: зачем нужны женщины? Они только и могут обмахиваться веерами, сплетничать и ходить на танцы. А ещё постоянно прихорашиваться.
Миравель совсем другая. Она особенная. Я чувствую, как в груди растёт что-то большое, светлое и чистое. Неужели это любовь?
Я тяжело вздыхаю, уже в сотый раз пытаясь понять свои чувства, разобраться в них. Но это слишком сложно.
— Больно? — испуганно спрашивает Мира, пальчиками мягко оглаживая мою щёку.
Она смотрит мне в глаза с такой тревогой, будто боится, что правда может причинить мне боль после всего, что со мной делали.
Смешная и милая.
— Не больно, — я криво улыбаюсь. — Просто задумался.
— Готово, — она хочет убрать руку, но я ловлю её ладонь.
Мира сначала испуганно вздрагивает, смотрит на наши сцепленные пальцы, но затем краснеет так сильно, что видно даже в темноте.
— Спасибо, — я оставляю на пальчиках короткий поцелуй, не сдержавшись.
Сердце бешено лупит по грудине, во рту пересыхает от страха.
