Ей не больше тридцати, лицо смуглое, в татуировках-завитках вокруг глаз, волосы собраны в высокий пучок и переплетены костяными палочками и яркими бусинами. На ней свободный тёмный хитон до колен, вышитый красными узорами, а поверх накинута накидка из перьев ястреба и меха шакала.
Мира поворачивает голову на позвякивание бубенчиков и тоже видит случайную гостью.
Взгляд шаманки падает на наши руки. Я мгновенно отдёргиваю свою, чтобы у Миравель не было проблем.
Но в этот миг Мира успевает цепко ухватиться за мой палец, но я не даю ей удержать меня. Этим движением Мира даёт понять — она не жалеет и не стыдится.
— Тебе здесь не место, Миравель, — голос шаманки тих, но в нём проскальзывает что-то угрожающее. — Твой дед был бы очень недоволен… не так ли?
Я рывком поднимаюсь, сжимая прутья:
— Она принесла мне воды. Задремала, пока я пил.
Затем опускаю взгляд на Миравель и грубо бросаю:
— Забирай посудину и уходи, варийка. Пошла отсюда!
Мира медленно поднимается на ноги, бросая на меня укоризненный взгляд. Она не намерена притворятся, на её лице нет страха, только решимость и холодность. Такой я ещё её не видел.
— Не тебе решать, что понравилось бы деду, шаманка. Не забывай, кто он, а кто ты, — произносит она с вызовом. — Или ты можешь решать за тархана?
Я никогда не видел её такой. Яростно защищающей то, что ей дорого. По крайней мере хочется верить, что ей дороги те часы, что мы проводим вдвоём.
Шаманка не злится, она лишь снисходительно усмехается:
— Дети…
— Уходи, — настойчиво повторяю, смотря на Миравель.
Глупая! Её же накажут.
Мира поворачивает голову, в её взгляде столько нежности, что меня едва не сбивает с ног.
— Спокойной ночи, — прощается она, затем кивает шаманке и растворяется во тьме.
Шаманка останавливается в полуметре от меня. Её глаза подёрнуты мутной пеленой.
Она смотрит молча, я не понимаю, что ей нужно. Гляжу в ответ насупившись.
Наконец она вздыхает и тихо произносит:
— Иногда предназначение жестоко. Вы причините друг другу много боли.
Слова вбиваются в грудь, как ледяные гвозди. Внутри что-то встаёт дыбом и бунтует — откуда ей знать, что творится в моём сердце? Я чувствую, как под кожей расползается ярость: разве кто-то будет решать за меня? Как смеет она думать, что я могу причинить боль тому, кого люблю? Я скорее отгрызу себе руку собственными зубами, чем обижу Миру.
Что она вообще имеет в виду?
Я сжимаю прутья:
— Скажешь хоть слово против неё — я выберусь отсюда, найду тебя и убью.
Шаманку не пугает моя угроза, хотя остальные вари, даже взрослые мужчины, смотрят на меня с опаской.
— Дети… — она повторяет это почти ласково, качает головой, а затем уходит в темноту вслед за Миравель. Бубенчики на её поясе тихо позвякивают.
Я снова хватаюсь за железку начинаю копать. От этого зависит жизнь матери и моя.
Руки ноют, кожа лопается, земля и песок попадают в раны, но я не останавливаюсь.
С другой стороны подкопа груда сухой травы и тонкий слой земли. Я аккуратно подгребаю её, прикрываю дыру, чтобы никто не заметил. Вари ходят здесь часто, небольшая случайность и могут увидеть. Но пока мне везёт.
Я смогу сбежать уже завтра… от этого внутри зудит азартом и предвкушением.
А ещё тоской.
В голове у меня давно слишком мало мыслей о матери и слишком много о Миравель. Её ладонь в моей, её смех, тот тихий вздох, когда я рассказывал о небе и полётах.
Я представляю, как обернулся бы драконом и посадил её на спину. Она бы точно не испугалась, скорее бы заливисто смеялась.
Лишь бы ей ничего не угрожало.
Лишь бы ей ничего не угрожало.
Лишь бы ей ничего не угрожало.
Я вдалбливаю эти слова в свою голову, повторяю их без конца, копая землю.
Понимаю, что она не уйдёт из племени. Я и не хочу предлагать. Не хочу ставить её перед выбором, который заставит её оттолкнуть меня. Или ляжет тяжким бременем на её сердце.
Значит, сбегу, вырву мать из рук дикарей, увезу в безопасное место. А потом… потом я найду Миравель.
Я люблю её так, что слово «люблю» не может выразить всей глубины моих чувств. Я дышу ею.
Не перенесу, если ей причинят боль по моей вине. Лучше сто раз умереть, чем позволить ей плакать из-за меня.
Я найду как договориться с её дедом. Именно Миру я назову невестой перед всем миром. А когда мы станем совершеннолетние, я заберу её в Валмирис, или куплю жильё здесь — в Эшре. Лишь бы она была счастливой. Я даже готов с ней скитаться по равнинам, если на то будет её воля.
Отец будет против, но ему придётся смириться. В конце концов наследник престола брат, а не я.
Утром я просыпаюсь от сумятицы и криков. Вари в лагере орут, кто-то отдаёт короткие приказы, в некоторых голосах паника. Вдалеке слышится лязг оружия, топот коней.
— Дракши! Дракши! — доносится до меня.
Сердце ускоряет ритм.
Вместе с криками приходит гул — низкий и далёкий. Я встаю рывком, не веря свои ушам. Шум крыльев!
Он растёт, накатывает на лагерь волной.
Далеко в небе большие тени, чёрные, как ночь.
Драконы.
Много драконов!
Нас с матерью ищут.
Радость вспыхивает слепящим огнём, но тут же гаснет. На смену приходит ледяной ужас. При атаке на лагерь кто угодно может пострадать.
Миравель.
Где она?
Я должен её защитить.
Как назло, ко мне спешат два вари с костестрелами. Нет сомнений, их послали, чтобы я не пытался что-то предпринять.
Они останавливаются неподалёку, держа оружие наготове, но периодически с ужасом косятся на небо и приближающихся драконов. Пока они едва заметные точки на небе. Но ещё немного времени и нас с матерью спасут, я уверен. Главное — защитить Миру и маму.
Но вдруг что-то начинает происходить. Сначала чувствую лёгкий порыв ветра, а потом он превращается в дикий вал. С земли поднимаются песок и комья земли, они переходят в вихрь.
Это не просто ветер.
Пыль свистит, образует серые столбы, и песок кружится, застилая взор. Тут, на полупесчаной равнине, неоткуда взяться такому. И я понимаю: это магия.
Подаюсь ближе, осматриваясь, и вижу, что в центре бури тёмная фигура.
Шаманка.
Она стоит посреди песчаной воронки абсолютно нагая. Только волосы струятся по её спине, а талию охватывает пояс с бубенцами.
Бубенцы надрывно плачут и воют, и шаманка, раскинув руки в стороны, будто управляет стихией.
Мурашки ползут по моему телу, когда я смотрю на неё. Это настолько дико и невероятно, что я не могу поверить своим глазам. Её голос доносится до меня. Она говорит шёпотом, но уверен — её слышно в каждом уголке лагеря.
Вокруг шаманки, в самой гуще вихря, будто из воздуха появляются полуобразы. Духи — тонкие силуэты, то ли люди, то ли звери, они кружат вокруг женщины, втягиваются в её ладони и вновь ныряют в водоворот песка и земли. Их движения текучи и быстры.
Я чувствую, как по коже пробегает холод, будто меня касается нечто древнее и необъяснимое.
Драконы видят надвигающуюся на них бурю и разворачиваются, улетая прочь. Они не успели заметить лагерь. Шаманка скрыла нас.
Отчаяние клокочет внутри, но я пытаюсь не поддаваться.
Пусть так. Всё равно скоро сбегу.
Наши где-то неподалёку. Я видел в какую сторону улетели драконы. Теперь я знаю куда идти.
Я мягко опускаюсь на землю, прикрывая глаза.
Осталось совсем немного потерпеть.
Буря утихает, в лагере постепенно всё встаёт на свои места. Лишь Миравель не приходит. Обычно в обед она идёт за водой и всегда бросит мне улыбку или долгий взгляд. Но сегодня её нет.
Наступает вечер, уже темнеет. С каждой минутой внутри меня всё туже скручивается холодная пружина страха за Миру.
Я сижу, глядя в одну точку, и чувствую, как тревога нарастает, сжимает виски тугим обручем. В груди холод, как будто кто-то выдрал часть меня.
Что если её дед узнал? Что если шаманка что-то рассказала? Они могли обидеть Миру?
