Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Нет, шаманка не рассказала. Иначе пришли бы в первую очередь за мной.

Когда вечером раздаётся шорох, я подскакиваю. Сердце делает счастливый кульбит.

Но из темноты выходит Хан. Он впивается в меня тяжёлым, злым взглядом. Складывает руки на груди, и молчит так долго, что мне кажется уже и не заговорит. Но вот он резко пинает по прутьям моей клетки, металл глухо звенит.

— Ждёшь? — сипло бросает он. — Она не придёт.

Я вскакиваю, не в силах скрыть тревогу.

— Что с ней? — мой голос срывается.

Хан хохочет, но в смехе нет радости, скорее какая-то жгучая боль. Она передаётся и мне.

— Когда началась буря, она побежала с матерью на восток. Я был с ними. Потом Мира отделилась и хотела вернуться в лагерь. Решила срезать через запретное место, чтобы скорее добежать до тебя. Все местные знают, что туда ходу нет, но она здесь не родилась. Ей было невдомёк, что по священной тропе нельзя ходить просто так, не отдав что-то духам. Её укусила священная змея.

— Противоядие? — я сглатываю, внутри расползается холод, морозит нутро такой болью, что хочется взвыть.

— Противоядия нет, она умрёт, — Хан вздрагивает, как от удара. — Умрёт из-за тебя! Грязного чешуйчатого урода! Она бежала к тебе! Хотела спасти тебя. Она не понимала, что происходит, нам не объяснили природы бури. — он уже кричит. — И она боялась, что буря убьёт тебя, и никто не поможет.

Меня раздирает на куски изнутри. Смесь ужаса и ярости сминает рассудок.

Я вцепляюсь в прутья, пальцы врезаются в израненные ладони. Начинает течь кровь.

В голове звенит. Вдруг понимаю, что кричу.

Рвусь, как дикий зверь.

Спустя десять минут у клетки собирается несколько вари, они пропускают вперёд шаманку.

— Он с ума сошёл, — бормочет какой-то дикарь. — Обезумел.

Я смотрю на собравшуюся у клетки толпу одичалым взглядом. Чувствую, как по лицу ползёт рябь чешуи. Вари громко ахают и в страхе отшатываются.

Но шаманка приближается, глядя на меня в упор. Лунный свет скользит по её разукрашенному лицу, по длинным чёрным волосам, по вплетённым в них бусинам. На её поясе всё так же звякают бубенцы, только сейчас звук их тихий, глухой, словно траурный звон.

Я взрываюсь криком, надрывая горло:

— Почему ты не лечишь её?! Ты можешь властвовать над природой, а её спасти не в силах?!

Она останавливается, смотрит прямо в мои глаза, и в её взгляде нет ненависти или страха, как у остальных? только усталое сострадание.

— Я не могу, — голос её шершавый, сухой, будто потрескавшаяся кора. — Дух Ани Сау решил, что её время пришло.

— Не верю! Ты никчёмная и бесполезная! — я рычу, ломая ногти о прутья.

Железо гнётся со скрипом, но я не слышу. Гул ярости в ушах заглушает всё вокруг.

Шаманка не обижается. Она поднимает руку. Вари переглядываются, но, повинуясь, нехотя расходятся, растворяясь в темноте. Остаётся лишь она. Шаманка медленно шагает ближе к клетке, бубенцы на её поясе продолжают свой погребальный напев.

Она останавливается почти вплотную, и её дыхание — запах дыма и горьких трав — касается меня.

— Я не могу её спасти, дракон, — тихо произносит она. — Но ты можешь.

— Я? — замираю, тяжело и надрывно дыша.

— Мне нечего дать духу, я лишь человек и проводник. Но ты… на что ты готов, чтобы спасти её?

Радость заполняет меня, почти оглушая.

— На всё, — отвечаю без промедления.

— Тогда иди за мной.

Шаманка медленно опускает руку к связке ключей, висящей на её поясе. Бубенцы звенят ещё раз — протяжно, как предвестие чего-то дурного. Металл лязгает, замок поддаётся с сухим щелчком.

Я выхожу из клетки, выпрямляясь во весь рост. Спина хрустит, мышцы сводит от напряжения, но вместе с болью приходит сила.

Шаманка не отходит и не пятится. Она смотрит на меня так, будто всегда знала, что этот момент придёт. Она не боится, что я убью её. Не боится, что сбегу.

Она поворачивается и идёт вперёд. Я следую за ней.

Лагерь замирает. Вари, увидев, что клетка пуста, а я иду абсолютно свободный и без обычного конвоя, застывают с раскрытыми ртами. В их взглядах — ужас и первобытный страх. Они пятятся, отступают, прячут детей за спины. Кто-то хватается за оружие, но достаточно взгляда шаманки, чтобы они его опустили.

Так мы доходим до её шатра. Ткань его полога колышется на ветру, оттуда тянет дымом и терпкой горечью трав. Перед входом она останавливается, слегка наклоняет голову.

— Ани Сау ничего не отдаст просто так, — говорит шаманка. — Нужна жертва.

— Я отдам всё, что у меня есть, — вырывается у меня сипло, грудь сжимает так, будто рёбра крошатся. — Даже свою жизнь за жизнь Миравель.

Улыбка Миры вспыхивает перед глазами, тёплая, доверчивая, такая, какой я её видел в последний раз. Горло перехватывает. Я чувствую, как к глазам подступают слёзы, но вместе с ними рождается ярость, лютая злость на этот мир, на его законы, на богов, духов, что играют нашими жизнями.

— Мальчишка… такой ещё юный, — голос шаманки ласковый, она открывает полог шатра и скрывается внутри.

Я вхожу следом.

Запах сразу бьёт в нос — густой дым от смолы и тлеющих трав, горечь полыни, сладковатый дух сушёных ягод и что-то железное, резкое, напоминающее кровь. Воздух здесь густой, вязкий, его будто можно потрогать.

В глубине шатра, на звериных шкурах, мечется Миравель. Лоб её горит, губы сухие, дыхание сбитое, как у раненой лани. Её тело дрожит, но глаза не открываются. Яркие узоры от лампады пляшут на её лице, делая её вид ещё более болезненным.

Рядом с ней сидит женщина постарше — в её чертах легко угадывается сходство: та же линия скул, тот же изгиб бровей. Это её мать. Лицо женщины искажено горем, она держит дочь за руку, шепчет что-то бессвязное, будто молитву. Она поднимает голову, но смотрит сквозь меня. Её взгляд полон слепой боли, но больше — отчаяния.

Шаманка наклоняется к ней и тихо, но твёрдо говорит:

— Уходи.

— Нет… — мать задыхаясь качает головой, её пальцы вцепились в руку дочери, словно она боится, что та исчезнет, если отпустит. — Я не оставлю её!

— Если ты уйдёшь, будет шанс, что она выживет, — шаманка кладёт руку ей на плечо, и голос её становится жестче. — А если останешься — духи отвернутся. Иди. Скажи тархану, чтобы нас не беспокоили.

Мать ещё мгновение борется, её глаза полны слёз и безумной боли, но наконец она встаёт. Медленно, пошатываясь, словно пьяная, выходит наружу. На прощание она бросает взгляд на дочь, и этот взгляд рвёт моё сердце сильнее любых слов.

Когда полог закрывается за ней, мы остаёмся втроём: я, шаманка и Миравель, чьё дыхание всё чаще срывается на жалкие хрипы.

Я бросаюсь к Мире и порывисто обнимаю её, прижимая к себе, будто могу защитить своим телом, вырвать у самой смерти. Тело её горячее, словно раскалённое железо, всё в поту, чёрные волосы прилипли к вискам. Она сгорает от жара, губы сухо шепчут какие-то обрывки слов.

Моё сердце умирает вместе с ней. Я осторожно беру её за руку и застываю. На запястье, там, где ещё недавно была нежная кожа, зияет след змеиных клыков. Всё вокруг укуса почернело, а сама рука распухла до неузнаваемости.

Шаманка садится напротив, её лицо спокойно, будто высечено из камня.

— Ты готов? — произносит она. — Её время уходит.

— Да, — я отпускаю Миру нехотя, боюсь оставлять её.

Шаманка подбрасывает в костёр горсть сухих трав. Они вспыхивают едким зелёным пламенем, и шатёр наполняется горьким, тягучим дымом. Пламя становится выше, танцует, словно живое.

Внутри всё сжимается в тугой узел. Лишь бы сработало.

Шаманка шепчет древние слова, и из клубов дыма рождается тень — извивающаяся, длинная, словно змея, с безликим лицом. Это Ани Сау. Дух не похож на те, что были возле шаманки во время бури. Он огромный и зловещий. Ани Сау зависает над костром, простирая свои руки над нами.

Я не боюсь. Просто смотрю на него с такой ненавистью, что едва могу дышать. Это чудовище хочет забрать Миру? Я готов сразиться с ним насмерть. Знать бы как убить эту тварь.