Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

— Засунь руки в костёр, дракон, — приказывает шаманка. — Только так можно удержать её жизнь. Ты поймёшь.

Во мне нет сомнений, я засовываю руки в пламя. Огонь впивается в кожу мгновенно, боль охватывает меня, ощущение, будто кости плавятся. Я вижу в языках пламени деревянную куклу, обмотанную тряпками. Почему-то она не горит, лишь глазки-бусинки смотрят прямо на меня.

Кукла похожа на Миравель. Хватаю её.

Кукла извивается, бьётся, словно живая, она хочет вырваться. Острые зубы куклы впиваются в пальцы и ладони. Я кричу, вою от боли, горю заживо, но держу её из последних сил.

— Это её жизнь, — шаманка ударяет бубном, и гул его сотрясает меня изнутри, бубенцы на поясе поют в тон. — Ани Сау забирает её. Терпи! Если отпустишь — Миравель умрёт.

Я рычу и захлёбываюсь собственным криком, но не отпускаю. Запах горящей плоти и жжёных костей душит, сознание меркнет, но я держусь. Лишь драконье начало помогает мне вытерпеть. Человек бы не смог.

Голос шаманки становится ледяным, безжалостным:

— А теперь отдай духу своё сердце! У таких, как ты, их два. Сердце дракона — зверя — оставь себе. А духу отдай своё человеческое.

Поднимаю голову, перед глазами темнеет. Дух смотрит прямо на меня. Он всё так же висит над костром молчаливым наблюдателем.

— Ты больше не познаешь любви. Лишь страсть, резкая и болезненная, будет грызть тебя изнутри. Ты будешь знать, что потерял что-то важное, но не сможешь его коснуться. Это станет твоей вечной пыткой.

Слёзы смешиваются с потом, лицо горит, пальцы обугливаются, но я стискиваю куклу, не позволяя ей вырваться. Боль от огня сливается со страхом за Миру, и я понимаю, что готов заплатить любую цену.

— Забирай, — вырывается из меня злой рык.

Внезапно пламя будто взрывается и… гаснет. Шатёр тонет в темноте, остаётся лишь слабый тлеющий дым. Кукла больше не рвётся, не кусается — она спокойна, и я понимаю: дух принял жертву.

Я падаю на бок, не чувствуя ног, силы уходят. В груди что-то рвётся — это не просто боль, а агония, будто когти раздирают изнутри. Я захлёбываюсь собственным криком, спина выгибается дугой.

Перед глазами — тьма и свет одновременно. В ней проступает Ани Сау. Его тень скользит ближе, и я чувствую, как он проникает внутрь меня.

Сердце. Моё человеческое сердце. Оно бьётся в последний раз, и дух вырывает его, словно выхватывает горсть пепла из костра.

Я задыхаюсь. В груди зияет пустота, такая страшная, что кажется, я сейчас перестану существовать. Боль невыносима, даже хуже, чем от сожжённых рук.

Я лежу, глядя в одну точку, хрипло дышу.

Перед глазами Мира.

Я люблю её. Шаманка ошиблась. Я всё ещё люблю её.

Я слышу глубокий вдох Миравель, и кое как нахожу в себе силы.

Корчусь, но всё равно ползу к ней, оставляя за собой след крови и пепла. Каждое движение даётся с мучительным стоном — руки обуглены, грудь разрывает пустота, сердце бьётся неровно, будто вот-вот остановится. Но я не останавливаюсь.

Добравшись до ложа, я поднимаюсь на локтях и почти падаю на Миру, прижимаясь к ней всем телом. Обнимаю её из последних сил. В её дыхании — жизнь, такая лёгкая, такая тёплая. Маленькое сердечко стучит ровнее, чем прежде, и этот ритм становится моей единственной музыкой.

Миравель будет жить.

Я смотрю на её ручку. Там, где был жуткий чёрный след змеиных клыков, остались только два бледных шрама.

Я вдыхаю её запах — она пахнет, как счастье. Я умираю от любви к ней в этот миг, и понимаю: пускай моё сердце забрали, это чувство сильнее.

— Я люблю тебя, люблю, — шепчу исступлённо, на грани потери сознания.

— Пока что любишь, — раздаётся позади голос шаманки. — Это лишь отголоски прошлых человеческих чувств. Но скоро они затихнут. И останется лишь ощущение потери. И злость на то, что ты так и не сможешь никогда почувствовать и осознать.

Я проваливаюсь в тьму, слышу лишь гул крови в ушах и последние слова шаманки, что колют моё сердце, как иглы. Сердце зверя, уже не человека.

Очнувшись, я дергаюсь от боли — руки горят так, что хочется кричать. Я поднимаю взгляд и вижу их: кожа почернела, они распухли. Сердце сжимается от страха — неужели я останусь без них?

Я моргаю, вглядываясь в темноту. В этот момент шаманка берёт мою руку и, не обращая внимания на стон боли, металлическим прутом начинает выводить на ладони какой-то знак.

Я рычу от боли, но терплю.

— Это печати, — говорит она. — Они будут держать духа в узде. На левой руке печать на твоё сердце. На правой — на жизнь Миравель.

Пусть так.

Сам подставляю вторую руку, точнее то, что от неё осталось.

Шаманка, закончив выжигать второй знак, достаёт из резного деревянного ларца глиняную плошку. Оттуда поднимается кислый запах трав и чего-то смолистого.

— Духи предков поражены твоим мужеством, — её голос становится глубже, будто говорит не она одна, а целый хор голосов. — Они помогут тебе. Эта мазь — от них. Всё заживёт, дракон. У тебя заживёт… Но печати не должны видеть света солнца. Иначе ты получишь обратно своё сердце, а Миравель умрёт в тот же миг. Ани Сау заберёт её.

Я смотрю, как она бережно, почти матерински, макает пальцы в густую мазь и начинает втирать её в мои изувеченные ладони и кисти. Боль пронзает меня молнией. Я срываюсь на глухой рык, зубы стискиваются так, что ноют челюсти, но терплю.

Запах мази жгуче-кислый. Каждое движение шаманки жжет, а потом приносит странное облегчение — пульсирующая боль уходит вглубь, скрывается под кожей.

Шаманка берёт чистые полосы ткани и плотно заматывает мне руки, слой за слоем.

— Печати не должны видеть света солнца, — повторяет она.

Я тяжело выдыхаю и поворачиваю голову. Рядом, на ложе из шкур, мирно спит Миравель. Щёки её уже не горят, дыхание мягкое, ровное. Я улыбаюсь, чувствую себя впервые за долгое время легко, словно ребёнок.

Она жива. Она будет жить.

И этого достаточно.

Вдруг полог шатра резко откидывается в сторону. Внутрь входит мужчина — высокий, мощный, с широкой грудью и плечами, как у воина, которого не смогли согнуть ни годы, ни трудности. Его лицо изрезано глубокими морщинами, седина переплетается с чёрными прядями в длинных волосах, а глаза сверкают холодным стальным светом.

Я узнаю его сразу. Тархан племени. Хадар.

Дед Миравель.

Его я ненавижу больше всего. Хочется оскалиться при виде него, но я просто смотрю исподлобья.

— Я не намерен ждать, женщина! — рычит он, его голос словно гром. — Что с моей внучкой? Двое суток вы заперты здесь, и моему терпению пришёл конец!

Прошло двое суток? Так много?

Он делает несколько шагов, щурится, привыкая к тусклому свету, шатёр будто сжимается от его присутствия. Его взгляд падает на меня — и в нём мгновенно вспыхивает ярость.

— Ты?! — он хватает меня за плечо, и с силой оттаскивает от Миравель. Я падаю на пол, боль пронзает грудь и руки, едва не теряю сознание. Но он не останавливается — тяжёлая нога врезается мне в живот. Воздух вырывается с хрипом, я корчусь на полу, скрипя зубами от боли.

— Какого проклятого духа этот шакалий сын делает здесь?! — рычит Хадар, его голос разносится по шатру. — Я думал, ты принесла его в жертву, чтобы спасти мою внучку! Иначе зачем тебе это животное? А он жив!

Шаманка поднимается и спокойно произносит:

— Успокойся, Хадар.

Но тархан не успокаивается.

Меня волокут прочь из шатра, прочь от Миравель. Меня снова ждут пытки и клетка.

Глава 23

Три дня тянутся бесконечно долго. Я не знаю, что с Миравель, не знаю, что с матерью.

Но я знаю, что рукам понемногу становится лучше. Они быстро зарастают. Я разматываю тряпицу лишь глубокой ночью, чтобы солнце не касалось печатей.

Даже больными руками, глухо рыча от бесконечной боли, я смог выкопать себе свободу.

Ждать дольше я не могу.

Я спасу мать. А потом вернусь. Обязательно вернусь за Мирой.

Далеко за полночь я выбираюсь наружу. Ночь густая, чёрная, луна едва пробивается сквозь тяжёлые облака. Воздух пропитан запахом костров и дыма, лагерь спит, лишь кое-где слышен храп.