Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

У шатра, привалившись к большому камню, дремлет вари-часовой. Его дыхание ровное, веки прикрыты. Я подкрадываюсь тихо, словно тень. Сердце бьётся в горле, но руки, замотанные в тряпицы, не дрожат. Осторожно вытаскиваю у него из-за пояса длинный нож — грубый, но острый, с костяной рукоятью.

Оружие есть, значит, так просто меня уже не возьмут. Единственная угроза — костестрелы.

Я двигаюсь между шатров пригнувшись, когда из темноты выныривает другой вари. Не знаю, кто он такой, по моим прикидкам часовых быть не должно. Его глаза расширяются, он хватает ртом воздух, готовый закричать.

— Молчи, — шиплю я.

— Аааааааа…… — крик зарождается у него в горле.

Я не думаю. Двигаюсь быстрее, чем успеваю осознать. Нож входит мужчине под рёбра, в самое сердце. Тело дергается, и я зажимаю ему рот рукой, не давая выдохнуть ни звука. Горячая человеческая кровь стекает по моим пальцам, пачкая тряпьё, скрывающее мои раны и печати.

Через миг вари обмякает. Я аккуратно опускаю его на землю, вглядываюсь в тень, чтобы убедиться, что никто не заметил.

Вдруг я оборачиваюсь и застываю.

Всего в двух шагах от меня стоит Миравель.

Она бледна, её глаза широко распахнуты и смотрят то на меня, то на тело у моих ног. В её взгляде — ужас, такой чистый и неприкрытый, что я вздрагиваю.

Её губы дрожат, и едва слышно срывается:

— Это же… Ириман… У него жена… и двое детей… он мёртв?

Я делаю шаг к ней, пряча окровавленный нож за спину.

— Миравель…

— Нет, ты… ты… — она отступает, будто не может найти слов, захлёбывается собственным дыханием.

— Миравель, пленница в том шатре — моя мать! — шепчу быстро, отчаянно, хватая её взгляд. — Они держат её уже много дней. Твой дед сказал, что убьёт её завтра в назидание дракшам. А потом будет присылать моему отцу по кусочку. Если мы останемся — ей не жить. Её убьют. Понимаешь? Я боюсь за неё, мне нужно увести маму! Не говори никому, хорошо? Просто ложись спать.

Она качает головой, её глаза стекленеют.

— Чудовище… — шепчет едва слышно и вдруг разворачивается, убегает в темноту, прочь от меня.

Её взгляд… странный. Будто я для неё чужой. Я моргаю, пытаясь прогнать эту мысль. Она просто в шоке, но сейчас нет времени. Я толком и не успеваю осмыслить её странное поведение. Нет на это времени.

Уверен, Мира не расскажет. Она должна понять меня. Позже мы с ней поговорим, я всё объясню. Расскажу, кто я.

Спрятав тело в высокой траве, я спешу к шатру.

Мать удаётся вывести без проблем. Я просто обхожу шатёр со стороны, где нет часовых. Острым ножом разрезаю шкуру и забираю мать. Мы с ней вместе крадёмся к лошадям. Это занимает от силы минут десять.

Мы выбираемся из лагеря, стараясь не издать ни звука. Луна прячется за тучами, и ночь помогает нам скрыться. Лошадь фыркает, но я успокаиваю её грубыми, быстрыми движениями.

Мы садимся вдвоём на одного коня. Мать неловко устраивается позади, держится за меня так, будто в любую секунду может упасть. Она умеет ездить лишь в женском седле — и то плохо. Я чувствую, как её пальцы дрожат, как слабое тело колотится от усталости и ужаса.

Она всегда была нежной и хрупкой. После стольких недель плена она едва стоит на ногах. Уверен, она мало спит уже давно.

Я бросаю взгляд через плечо. Глаза мамы красные, как у меня. Её дракона тоже нет.

Конь рвётся в галоп, копыта гулко бьют по земле. Мы мчимся туда, куда несколько дней назад улетели драконы. В груди дрожит чувство свободы — такое дикое, острое, что на миг кажется, будто мы действительно спаслись.

Но в следующую секунду воздух разрывает тревожный крик.

Сзади слышен топот копыт. Лязг оружия. Крики вари.

Погоня.

Как они могли узнать? Я ведь всё просчитал. Столько дней изучал привычки часовых, тщательно готовился. Никто не мог узнать. Разве что… я гоню прочь мысль, что Миравель могла рассказать. Она бы не стала.

Подгоняю коня. Через несколько минут мы влетаем в небольшой лесок, который может послужить укрытием. Ветки хлещут по плечам и лицу, я щурюсь, выбирая путь получше. И вдруг воздух разрывает короткий свист — конь издаёт хрип и вздрагивает, замедляясь. Он валится на бок. В него попал костестрел.

Мать вскрикивает, хватаясь за меня.

— Сынок! Сынок! — её крик разносится по лесу.

Мы падаем, я успеваю подхватить мать, тяну её на себя, не давая лошади придавить её. Сердце бьётся, как безумное.

— Беги! — рычу, встряхивая её за плечи. — Вон туда, к северу! Держись к ручью, иди вдоль по течению, понялa?!

Она колеблется, глаза расширены от ужаса.

— Нет, не могу, — она всхлипывает.

— Беги! — повторяю, толкая её в нужном направлении. — Я задержу их!

Она кивает, спотыкаясь бежит, прижимая руки к груди.

Я выхватываю тот самый нож — единственное, что успел забрать — и ныряю за ствол толстого дерева. Листва шумит над головой, дыхание рвётся из груди. Я не искусный воин, но кое-что могу.

Задержу их, насколько хватит сил.

Вскоре в лес врываются всадники. Вари орут, перекрикивая друг друга, освещают дорогу факелами. Лёгкий запах гари и конского пота доносится до меня.

Я прижимаюсь к стволу и стискиваю рукоять ножа так сильно, что костяшки белеют. Жду. Пусть подойдут ближе.

Всадники останавливаются, спешиваются и идут к поверженному ими коню. Я всё ещё жду.

Когда они подходят совсем близко, появляюсь из-за ствола дерева бесшумно и быстро.

С первым дикарём помогает расправиться эффект неожиданности. Он даже не успевает вскрикнуть, как я перерезаю ему глотку.

Второй бросается на меня, но я выше и крупнее. Просто ловлю его руку и ломаю её. А затем кинжал встречается с его сердцем.

Третий в ужасе отскакивает, но я в бешеном порыве добиваю и его. Ещё одно тело шлёпается под дерево. Адреналин кипит в венах: сейчас я ощущаю себя зверем, способным разорвать целый отряд.

Остался последний дикарь, он тянется к костестрелу, я бегу к нему, но вдруг из-за стволов появляются ещё четверо.

Они поднимает костестрелы. Одна стрела проходит мимо меня, но другая смачно вонзается в моё плечо, пригвождая меня к ближайшему дереву. Боль такая острая, будто в меня вошёл раскалённый железный прут. Я буквально слышу, как в месте попадания лопается что-то, чувствую тепло крови, которая хлещет, заливая всё вокруг.

Я хватаюсь за дерево, раненные пальцы впиваются в кору, воздух вырывается из лёгких. Сквозь скрежет зубов вижу знакомую фигуру. Хан приближается ко мне, держа нож в руке.

— В стреле был парализующий яд, — цедит он с торжеством глядя на меня.

Подходить ближе вари боится, двигается с опаской.

— Найдите имрийку, — командует он остальным. — Тархан будет зол, если она ускользнёт.

С рыком я вырываю свободной рукой стрелу из плеча. Делаю шаг вперёд, но мир качается. Ноги отказывают, и я падаю прямо на землю.

— Двойная доза, специально для такого, как ты, — лицо Хана появляется, он заслоняет собой лунный свет.

— Я убью тебя, — рычу сдавленно.

Руки ослабли, всё тело онемело. Парализующий яд действует быстро.

Хан склоняется ко мне с ножом в руке.

— Я предупреждал тебя. Не трогай наших женщин. Миравель не для тебя. Как видишь она предала тебя. Рассказала, что ты бежал. Потому что ты для неё просто игрушка. И она уже наигралась.

— Она бы не стала, — выплёвываю я, язык не слушается. — Мира не такая.

Мне прилетает ощутимый удар в лицо.

— Не зови её Мирой, урод! Не смей! — Хан бьёт меня ещё раз, и ещё.

Я почти не чувствую боли. Меня столько раз били, что я привык. Чувства притупились.

Куда больнее то, что приходит осознание. Только Миравель могла рассказать. Иначе Хан никак не узнал бы.

Я ведь сказал ей, что делаю это ради матери. Сказал, что тархан обещал убить мать. Почему она так поступила? Я просил её просто промолчать. Просто лечь спать. Не просил лгать ради меня, не просил помощи.

Неужели я правда был для неё лишь диковиной игрушкой?