Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Корю себя за несдержанность. Испугаю её и сбежит. Не вернётся!

Меня захлёстывает отчаянием, я уже почти ненавижу себя за то, что урвал сладкий миг и это секундное касание.

Я перецеловал столько женских рук во дворце, но именно её — пахнущая мазью, костром и хлебом — самая прекрасная. Целовал бы её пальчики вечность.

Миравель мягко высвобождает ладонь из моей руки. Она сконфуженно переступает с ноги на ногу, не зная, как ей быть.

— Не делай так, — смущённо бормочет наконец, рассматривая носки своей кожаной обуви.

— Не буду, прости, — выдавливаю поспешно.

Сейчас уйдёт. Точно уйдёт и не вернётся. Стискиваю решётку пальцами до острой боли в израненных пальцах. Наказываю себя за порыв.

Но Миравель остаётся. Просто садится на землю и поднимает на меня взгляд.

— Чем ты занимался в столице?

Я испытываю такое облегчение, что не могу этого скрыть. Сажусь в свою клетку напротив девушки. Выхватываю голубые глаза из тьмы и сосредотачиваюсь на них. Улыбаюсь, рассматривая её.

— У меня не так много свободного времени. Мы росли за городом, но после переезда в столицу мы с братом всё время заняты. Фехтование, дипломатия, военные учения, история, управление государственными делами, — я улыбаюсь, вспоминая бесконечные уроки.

Раньше они жутко бесили, но сейчас почти вызывают ностальгию. Что угодно лучше клетки.

— Так много, — поражается Миравель. — А что тебе нравится больше всего?

Пожимаю плечами:

— Не знаю. Наверное, мне ещё предстоит определиться.

— Твоя семья богата? Твой отец придворный чиновник в Валмирисе? — спрашивает она. — Поэтому столько занятий? И государственные дела…

— Что-то вроде того, — криво усмехаюсь.

— Так и знала. Поэтому думают, что ты знаешь что-то об армии, да?

Медленно киваю, наблюдая за её реакцией. В Мире нет ненависти к драконам, она не осуждает и не пытается казаться лучше меня, хотя мы сейчас в разном положении. Она просто задаёт вопросы, потому что хочет понять.

— Наверное за тебя потом потребуют выкуп. Как в приключенческих романах, — заявляет она с полной серьёзностью.

А может быть просто убьют, если не успею сбежать. Но вслух отвечаю, чтобы не тревожить её:

— Наверное, потребуют.

— Тебя схватили с той пленницей, которую держат в шатре в южном конце лагеря? — спрашивает она полушёпотом.

Внутри всё замирает. Стягивается в тугой узел. Мне бы не хотелось выманивать что-то у Миравель. Даже ради матери. Не хочу, чтобы её потом в чём-то обвинили или наказали.

Но сейчас я понимаю, что могу узнать, где держать мать. Могу узнать, как она.

— Какой пленницей? — делано равнодушно спрашиваю, скользя взглядом по колышущейся неподалёку траве.

Мира сглатывает, хмурится, но отвечает:

— В шатре держат важную пленницу. Не знаю, кто она, но её кормят хорошо. Не то что тебя.

Сразу становится легче. Мать не умирает с голоду, это уже радует.

— Никто не рассказывает нам ничего, но… почему я думаю, что это женщина? — Мира продолжает рассуждать вслух. — Я отдала матери свою шаль, чтобы она передала в тот шатёр. И я видела, как она собирала ещё кое какие женские вещи. Вряд ли мужчине нужен гребень и бельё.

Этой информации более чем достаточно. Я заберу оружие, проберусь в шатёр, выведу мать, и мы попытаемся сбежать.

Я уже выяснил, где держат лошадей.

Знаю, как и какими маршрутами ходят часовые. Изучил их привычки и слабые места. Знаю, кто опаздывает, кто любит выпить на дежурстве, и понимаю, с кем лучше не шутить. Есть там парочка вари, которые хуже степных ястребов.

— Мира, почему помогаешь мне? — вопрос вылетает сам собой, в этот момент сердце пропускает удар, я правда хочу знать. — Если кто-то узнает, тебя могут наказать. Или ещё хуже…

Мира задирает подбородок и поджимает губы, её глаза сверкают:

— Я же не выпустила тебя, не предала никого. Просто считаю, что никого не должны держать в таких условиях. Это чудовищно. Дед сказал, что ты заслужил по праву рождения, но я в это не верю. Мы не должны быть зверьми. А что до наказания…

Мира широко и лукаво улыбается:

— Мне часто влетает, поэтому не привыкать. Мой дед — тархан племени — говорит, что я как степной ветер. Его ни поймать, ни удержать, ни подмять под себя.

— Так и есть, — я подвигаюсь ближе к решётке. — Я сразу понял, как тебя увидел. Ты словно олицетворение Эшры.

Миравель снова краснеет, опуская глаза. На её губах блуждает лёгкая улыбка.

Я ненавидел этот край и проклятых вари — тупых дикарей — пока не встретил её.

И, выходит, Мира внучка жестокого ублюдка, который пытает меня и угрожает. Даже этот факт нисколько не портит её. Я бы выдержал что угодно лишь бы ещё раз поцеловать её руку.

Когда Миравель уходит, я снова принимаюсь копать. Попутно коря себя за то, что мало времени в своей жизни уделял тренировкам. Если бы я был сосредоточен на том, чтобы стать воином, а не копался в книгах, смог бы лучше защищать мать. Зря я предпочитал более спокойные занятия. История или высшая арифметика вряд ли помогут мне выжить и защитить тех, кого я люблю.

Я снова засыпаю под утро, грезя о девушке со смуглой кожей и широкой улыбкой. Нежность затапливает сердце, обволакивает душу. Я так хочу никогда не расставаться с Мирой, но понимаю, что новые обстоятельства лишь усложнили всё. Её дед вряд ли будет рад, узнай о том, с кем водится внучка.

Глава 22

Спустя несколько дней мы сидим так близко к решётке, что между нами от силы сантиметров тридцать.

Мира ещё полчаса назад положила руку рядом — на пол, а я, собрав всё мужество, осторожно накрыл её своей — грубой, широкой, с мозолями.

Я думал, она отдёрнет руку, что ей будет неприятно. Но Мира не убрала её. Только щеки зарделись мягким румянцем, а губы тронула улыбка — тёплая, чуть смущённая, но настоящая.

Рядом, на подоле её платья, лежит украшение. Она весь вечер плела его, чтобы подарить на праздник кому-то очень дорогому.

— Расскажешь о драконах? Расскажи, Джаррок, — просит она жадно.

— Я уже рассказывал вчера… и позавчера, и три дня назад, — притворно ворчу.

— Но у тебя так красиво получается.

Я прокашливаюсь и склоняюсь немного ближе. Ловлю её взгляд.

— До того, как появилась Империя Имрияс, небо над всем материком было чёрным, а земля — мёртвой.

— Но не над Эшрой, — щурится Мира в притворном возмущении.

Она всегда так говорит.

— И над Эшрой, — поучительным тоном говорю я.

— Ладно, пусть будет так, продолжай… — она зевает, прислоняясь к решётке лбом.

Ей не слишком удобно в такой позе держать руку в моей, но она не убирает её. Будто тоже наслаждается этим мгновением.

— В глубине расколотой горы горело Пламя, которое не гасло, — продолжаю я. — Оно — последний вздох умершего бога. Пять фигур — пять человек, изгнанных, проклятых другими и проклявших самих себя — пришли к Пламени. Они вошли в него.

— Прямо в огонь? — шепчет Миравель поражённо, будто не слышит от меня эту историю минимум в третий раз.

— Да, прямо в огонь. Каждый из них шагнул в пламя. Но они не сгорели, а изменились. Изгнанники вышли оттуда драконами. Так появились пятеро Первых — прародители всех людей-драконов, первые Владыки Имрияса.

— Поэтому драконы поклоняются Первому Пламени и не верят в существование богов? — ресницы Миры дрожат, она начинает засыпать сидя.

— Да, — я мягко поглаживаю её ладонь, и она счастливо вздыхает.

От её вздоха у меня трепещет в груди. В Валмирисе я видел сотни благородных девушек в шелках и золоте, ни одна не обладала тем светом, что есть в Миравель.

— Ты всегда так интересно рассказываешь, и всё знаешь. Но ведь есть духи Эшры, значит есть и боги, — рассуждает она сонно.

— Боги мертвы, Миравель, — говорю я едва слышно. — В Имриясе верят в это.

Вдруг из тьмы, словно выросшая из земли, появляется шаманка. Её шаги бесшумны, лишь бубенчики на поясе звякают, и от этого по коже пробегает холодок.