Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

– У меня есть дети, матушка, – продолжала она, делая ещё один мучительный, скользящий шаг и тяжело опираясь на гладкое древко копья. – Чужие по крови, но самые родные по душе. Им очень нужен отец. А ему нужны они. Твоя лютая стужа забрала многих смельчаков, я знаю это... Забери мою усталость, забери мою боль, позволь мне дойти до конца. Позволь мне унести частицу твоего света вниз, в долину, где сейчас так темно и страшно...

Снежный, колючий вихрь вокруг неё на мгновение внезапно утих, словно гора прислушивалась к её искренним, полным боли словам. В этом кратком, почти мистическом затишье Ленора услышала отчётливый, протяжный треск древнего ледника где-то высоко над головой. Это не был пугающий звук начинающегося обвала. Больше это походило на глубокий вздох, на скрип огромных, невидимых ворот, медленно и неохотно приотворяющихся перед упорным, не знающим страха путником. Каршор принимала её. Суровая гора пропускала её дальше, к самому своему сердцу и своим сокровенным тайнам.

Тропа, указанная ей старым Нуном, привела её к месту, от которого кровь застыла в жилах, а сердце замерло в ледяном ужасе.

Перед Ленорой раскинулась бездонная, чёрная пропасть, разделяющая два огромных, нависающих над миром рога горы. Дно ущелья тонуло в густом, молочно-белом, клубящемся тумане, и казалось, что эта страшная расщелина уходит прямиком в царство мёртвых. А над этой бездной, соединяя два неприступных утёса, лежал ледяной мост.

То было величественное и пугающее творение ветров и вечных морозов, спрессовавших снег и лёд в плотную, монолитную, почти прозрачную арку. Мост не был гладким и скользким, как отполированное зеркало – а именно таким мнила его себе Ленора, пока шла сюда, не представляя даже, как она преодолеет мост из чистого, скользкого льда... Его поверхность была шершавой, бугристой, покрытой толстым слоем жёсткого, ветрового наста, за который отлично цеплялись подошвы её валенок. Проблема была вовсе не в коварном льде. Проблема была в том, что по обе стороны от этой узкой, не более двух шагов в ширину перемычки, зияла абсолютная, притягивающая пустота. Один неверный шаг, одно мгновение человеческой слабости, случайный порыв резкого ветра – и она сорвётся, полетит вниз, в белое, безмолвное небытие, и никто никогда не найдёт её тела. Она просто исчезнет, станет ещё одной безымянной тенью в свите матушки Каршор.

Ленора остановилась на самом краю обрывистого утёса. Её колени предательски дрожали, а ладони, сжимающие гладкое древко копья, покрылись холодной, липкой испариной, несмотря на лютый, пронизывающий мороз. Разум кричал ей повернуть назад, вернуться в тёплую хижину Нуна, вернуться в далёкий замок, обнять Дариана и смириться с тем, что есть. Зачем рисковать собственной жизнью ради призрачной, недоказанной надежды? Разве настоящая любовь не в том, чтобы быть рядом, даже во тьме, даже без света?

Она станет для него светом. Станет его глазами. Разве плохо живётся им сейчас?

Ленора закрыла глаза, пытаясь унять волнительное головокружение. В наступившей темноте тут же возникло лицо Дариана. Его гордый, строгий профиль, его серебристые шрамы, его тихий, бархатный голос, с такой болью говорящий о том, как он боится никогда не увидеть её улыбку... Затем возникли лица детей. Настороженный, взрослый взгляд Тобиаса, робкая, светлая улыбка Фиры. Они ждали её. Они верили ей безоговорочно. Она оставила им записку, она дала твёрдое обещание – вернуться. Смотрительница приюта не бросает слов на ветер и никогда не отступает перед трудностями, бросая тех, кто в ней нуждается.

Нужно было открыть глаза. Она перестала смотреть вниз, в гипнотическую, притягивающую бездну, и впилась взглядом в противоположный край моста, в чёрные, крепкие камни того берега. Ленора перехватила палку с металлическим концом поудобнее, сделала глубокий, обжигающий лёгкие вдох, и решительно шагнула на шершавый лёд.

Первый шаг её был твёрд. Наст выдержал. Второй. Третий. Она не шла – почти бежала короткими шажками, с силой вгоняя подошвы в шершавый лёд, боясь, что если остановится хоть на секунду, парализующий страх навсегда лишит её воли. Ветер в ущелье взвыл, стаей голодных, разъярённых волков, пытаясь сбить её с ног, толкая в спину, дергая за полы тяжёлой одежды.

– Матушка Каршор! – кричала Ленора вслух, её голос срывался на хрип, перекрывая вой стихии. – Прими мой шаг! Не выбивай дорогу из-под ног! Удержи меня, умоляю!

Она бежала, глядя только вперёд, повторяя свою отчаянную молитву как заклинание, спасаясь от подступающего безумия. Копьё в её руке больше не служило опорой, оно стало продолжением её воли, её несгибаемого упрямства.

Гора слышала её. Где-то глубоко внутри ледяной толщи, прямо под её ногами, раздалось низкое, довольное, утробное рокотание. Вибрация прошла сквозь лёд, сквозь подошвы, прямо в её сердце. Каршор сама была матерью этих мест – и приняла молитву смертной матери, признала её силу и её священное право на переход.

Последний, отчаянный рывок – и Ленора влетела на твёрдый каменный уступ противоположного рога. Она упала на колени, жадно глотая разрежённый, ледяной воздух, её грудь ходила ходуном, а сердце колотилось где-то в самом горле. Она была жива, не сорвалась, не осталась посреди этого проклятого моста. Перешла. Спаслась. Самое страшное осталось позади.

Отдышавшись, Ленора с трудом поднялась на ноги. Она подошла к самому краю пропасти, глядя вниз, в клубящиеся, молочные облака. Её рука сама потянулась к внутреннему карману жилета, пальцы нащупали тяжёлый кошель с монетами. Она достала одну золотую монету, ту самую, что взяла из сундука Дариана и хотела отдать старику-отшельнику, спасшему ей жизнь. Золото тускло блеснуло в свете слабого заснеженного солнца.

– Это тебе, – тихо сказала она, протягивая руку над бездной. – За то, что пропустила. За то, что услышала и не сбросила...

Она разжала пальцы. Золотой кружок полетел вниз, мелькнув яркой, прощальной искрой на фоне белой пелены, и навсегда исчез в тумане, став частью сокровищницы горного духа. Плата была внесена. Ленора надеялась, что этого окажется достаточно.

Оставшийся путь к самой вершине занял не так много времени, но потребовал последних сил, что оставались ещё в этой маленькой упрямой женщине. Тропа становилась всё круче, камни – всё крупнее, а снег – всё глубже и коварнее. Ленора карабкалась, цепляясь за острые выступы, подтягиваясь на руках, забывая о ноющей боли в ушибленном бедре и о ломоте во всём теле. Ею двигало лишь одно – упрямое, слепое, не знающее преград желание дойти до конца.

Когда она сделала последний, изматывающий шаг и перевалилась через край снежного карниза, мир вокруг неё поразительно изменился. Ленора оказалась выше облаков. Густой, молочно-белый туман, скрывавший долину и подножие горы, остался внизу, расстилаясь бескрайним, пушистым морем, над которым возвышались лишь чёрные, острые пики соседних вершин. Здесь, на самом верху, царила абсолютная, звенящая, почти божественная тишина. Ветер, терзавший её всю дорогу, остался ниже облачного слоя. Наверху воздух был неподвижен, кристально чист и так разрежён, что в ушах звенело.

Небо над головой было не голубым, а густо-фиолетовым, почти чёрным, усеянным мириадами ярких, немигающих звёзд, которые можно было увидеть, наверное, даже днём, если день дотягивался до этих высот. Над этим звёздным куполом, огромная и серебристая, неестественно близкая, всходила полная луна. Её призрачный свет заливал небольшую, плоскую площадку вершины, превращая снег в сияющий алмазный прах, а чёрные скалы – в монолитные слитки чистого серебра.

Это и был Ледяной Пик. Место, где, согласно древним свиткам, в день встречи зимы и весны под светом полной луны расцветал горный лишайник, из которого и сочились Слёзы Ледяного Пика. Ленора замерла посреди неземной, пугающей красоты, озираясь по сторонам. Площадка была небольшой, едва ли десять шагов в поперечнике, окружённой отвесными, смертельными обрывами.

Здесь не было ничего. Ни кустов, ни мха, ни признаков жизни. Только голый, выветренный веками камень, покрытый тонким слоем сверкающего инея.