Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

— Забеременела?!

— Она родила девочку от кого-то из насильников. У меня есть сестра, Миравель. Долгие годы мы защищали её покой. Берегли ребёнка от той грязи, которая могла бы коснуться её нежной души, просочись информация куда-то.

Я стою, не в силах подобрать слов. Мне так жаль, что судьба была настолько жестока к их семье. Никогда и никому не пожелаешь подобного.

Ребенок, рожденный от насилия. Императрица не избавилась от малышки… несмотря ни на что.

Я сглатываю, и во рту становится горько, будто отвара полыни хлебнула.

— Как вы жили с этим? — вырывается у меня хрипло. — Ты и Маардин всё знали. И ваш отец — император… Вы защищали честь императрицы даже после её смерти.

Ран становится ещё мрачнее, я уже жалею, что опрометчиво начала лезть туда, где наверняка до сих пор болит.

— Прости, — добавляю поспешно.

— Защищали, — припечатывает он. — Поэтому я тебе и ничего не говорил. Никто не знал правды ни о насилии, ни уж тем более о ребёнке.

Я горько усмехаюсь. Не виню Рана в его недоверии. Все эти годы он смотрел на меня и видел предательницу, из-за которой, его мать прошла через мрак и умерла.

Я ведь тогда действительно невольно рассказала всё Хану. Встретила его полусонного у костра и всё рассказала, потому что умирала от страха. Боялась, что безумный имриец перережет половину лагеря.

— Сколько всего произошло за последние шестнадцать лет, — выдыхаю я глухо. — Столько боли… это всё определило наше будущее.

— Сейчас ты жива, Мира. Я нашёл тебя. Это самое главное. И ты должна вернуться вместе со мной. Тебе не кажется, что уже достаточно? — голос Рана звучит жёстко.

— Достаточно? О чём ты?

— Хватит убегать от судьбы. От меня. От нас.

Изменилось ли в поведении мужа что-то? В его отношении ко мне? Очевидно, что нет.

Я опускаю взгляд на грудь Рана. Там, где теперь бьётся сердце человека:

— Хочешь, чтобы я родила тебе ребёнка? А затем мы уедем обратно в Валмирис? Таков план, не так ли?

На жёстком лице мужа что-то меняется. Мимолётная, почти неуловимая тень пробегает по нему, но тут же гаснет.

Ран отворачивается, глядя вглубь темнеющего леса.

— Нужно идти, Мира. Уже вечереет. По пути поговорим. Расскажи всё, что ты узнала. Всё, что было. Расскажи, как ты вернула мне сердце и выжила. Хватит недомолвок.

Муж не ответил на мой вопрос о ребёнке и Валмирисе.

Не ответил, потому что знает, что я буду против. Знает, что я не хочу этой жизни. А он собирается меня заставить, как и обычно.

Ну что же… пусть так.

Я могу сейчас пойти с ним, в этом лесу одной быть небезопасно. Но потом… я не обязана подчиняться ему.

Мы идём через лес. Ветки хрустят под нашими ногами, капли дождя срываются с листьев и падают мне на макушку.

Мы с Раном говорим. Сначала я рассказываю ему о том, что было в лагере деда. А затем мы практически сверяем свои версии событий, пытаясь собрать воедино расколотую мозаику нашего прошлого.

И я с ужасом узнаю о том, что сделал Хан. Ран не щадит меня, рассказывая о той жестокости, с которой Хан и другие воины обошлись с его матерью. Да и с ним самим.

Язык прилипает к нёбу. Я не говорю Рану, что Хан сейчас работает на отцовском ранчо. Тот самый Хан, который столько лет был моим другом. Человек, спасавший мою жизнь, помогавший мне, оказался чудовищем. Эта правда не укладывается в голове. Я просто не знаю, как с этим всем быть. Ран ведь убьёт его, если узнает. А может быть Хан и заслуживает смерти?

Проходит несколько часов.

Порой Ран подаёт мне руку, или вовсе переносит через труднопроходимые места. Я позволяю ему… просто потому что, даже несмотря на его желание снова посадить меня в клетку, рядом с ним мне спокойно. Он защитит меня от любой опасности, я знаю.

От этого внутри одновременно сладко и тревожно.

Я влюблена не в Рана. А в образ из юности, который недавно ожил в моей голове.

Я повторяю это снова и снова. Вбиваю в себя острыми клиньями. Это моя защита.

Мы выходим к тихой, тёмной реке, которая неслышно несёт свои воды между пологими берегами. И я останавливаюсь. Ран, сделавший ещё пару шагов, оборачивается, его силуэт чётко вырисовывается на фоне чуть посветлевшего неба.

— Сердце… — мой голос едва слышен. — Изменилось ли что-то, Ран? Твои чувства?

Он усмехается, но в этой усмешке что-то болючее. Оно трогает меня до остроты в груди. До замершего словно на краю бездны сердца.

— Ты о любви? Так ведь сказала та шаманка? Что я не познаю любви.

— Я не сразу осознала, что она имела в виду. Но теперь поняла из твоего рассказа. Ты никогда не любил ни одну женщину. Просто потому что не мог.

— Ни одну женщину? — взгляд Рана темнеет, он делает шаг ко мне. — Ты говоришь об этом так обезличено. Но ведь в моей жизни всегда существовала только ты, Мира. С тех самых пор, как я, шестнадцатилетний мальчишка, встретил тебя в степи. Я не мог забыть твои глаза. Твой запах. Ощущение твоих прикосновений. Я помнил, какая на ощупь твоя кожа. Я закрывал глаза и видел только тебя.

Моё дыхание сбивается.

— Я не знаю, как выглядит любовь между мужчиной и женщиной, Ран. Мне не довелось познать её. То, что ты описываешь это… — замолкаю, закусывая губу.

— Одержимость, — он подаётся вперёд, беря моё лицо в свои большие ладони. — Я одержим тобой, Миравель. И я схожу с ума. Неужели ты этого не видишь?

Его аквамариновые глаза горят во тьме. Они скользят по моей коже, оставляя на ней пылающие огнём отметины. Я чувствую его рядом с собой. Вижу, как отчаянно и голодно муж смотрит на меня.

И мне страшно. Сердце, запертое на тысячу замков, протяжно воет в груди.

— Я столько раз пытался забыться с другими, хотел почувствовать хотя бы что-то отдалённо похожее на то, что ощущал к тебе. Но ненавидел себя каждый раз. Я так сильно ненавидел себя, Мира.

Меня захлёстывают эмоции. Я вся дрожу, в глазах снова кипят жгучие слёзы.

— И ненавидел меня тоже, — шепчу я. — Нас обоих. Я помню твои слова, Ран. Помню.

— Так не должно было быть. Но так случилось. — глухо произносит он. — Хочешь знать, изменилось ли во мне что-то после того, как сердце снова вернулось ко мне? Я не знаю, Мира. Я слишком долго жил без него. Я такой, какой есть.

Его взгляд становится пустым, устремлённым в прошлое.

— Мои руки по локоть в крови. Я вырезал сотни городов. Убивал столько раз, что не сосчитать. Я всё ждал, когда же меня убьют. Я желал этого. Потому что…

Он замолкает, с силой сжимая челюсти.

— Потому что уже был мёртв внутри.

— Ран, я…

Он внезапно отпускает меня и отворачивается:

— Хватит об этом. Прошлого не изменить.

А будущее…

Может ли оно у нас быть?

Верить в это — значит позволить надежде прорости. Вырывать этот ядовитый цветок будет смертельно больно.

— Что с твоей незаконнорождённой сестрой? Где она сейчас? В Валмирисе? Я знакома с ней?

Ран шумно выдыхает.

— Её зовут Кассандра. Она — вылитая варийка. Похожа на вари ещё сильнее, чем ты. Поэтому при дворе ты её видеть не могла. Мы не хотели, чтобы возникли подозрения. Не хотели, чтобы она привлекала к себе излишнее внимание. Сейчас Кэсси воспитывается в семье богатого имрийского аристократа, который живёт в пригороде столицы. Её не коснулась та грязь, что замарала нас в прошлом.

— Она не знает, кто её семья?

— Всей правды не знает. Ей лишь известно, что она плод незаконнорождённой любви. И что мы с Маардином её дальние родственники.

Сложно сказать, насколько это правильно. Она живёт во лжи, в чужой семье, но правда… она способна сломать кого угодно, тем более подростка. В этой ситуации нет правильного решения.

— Вы никогда не расскажете ей?

— Сестре скоро шестнадцать. После совершеннолетия мы с братом расскажем ей. Она узнает всю правду и примет решение. Явить себя миру, стать частью императорской семьи, или продолжать жить свою обычную жизнь, к которой она привыкла.

Её не примут. Я уже это знаю. Обязательно кто-то прознает правду. И тогда её начнут травить.