Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

— Я не желаю твоей смерти! — громко и горько выкрикиваю я. — Как ты можешь так думать?

В его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на боль. Настоящую, глубокую боль от моих слов. Я это вижу. И тут же сникаю, вся моя ярость испаряется, оставляя только пустоту и усталость.

Но нашего прошлого не изменить, не стереть. Всё слишком сложно.

Ран ничего не отвечает, принимаясь застёгивать рубашку.

Я бросаюсь вперёд, накрывая его большие, сильные руки своими маленькими ладонями. Жест получается нежный. Слишком нежный. Меня всю переполняет странная, острая тоска, наполовину смешанная с этой непрошеной дикой нежностью.

— Послушай меня, пожалуйста, — мой голос звучит почти умоляюще. — Разведи огонь. Сможешь? Давай немного отдохнём.

Ран замирает, глядя на наши руки.

— Я видела тут неподалёку деревья, — торопливо продолжаю я. — Если их листья растолочь, они смогут остановить кровь и продезинфицировать рану. Вари используют их. Я смогу сделать, я знаю как. Я нарву листьев, а ты пока разведи огонь, чтобы я вскипятила воду хотя бы во фляге. Как вернусь — расскажу тебе всё, что обещала. Идёт?

Ран смотрит на мои руки, которые всё ещё лежат поверх его. Затем он медленно, почти невесомо, проводит большим пальцем по моему запястью.

От этого прикосновения у меня всё внутри раскурочивает. Стая ледяных бабочек взрывается в животе, порхает, отчаянно бьётся о рёбра, мешая дышать.

— В лесу опасно, — наконец произносит он глухо.

— У меня есть нож, — я торопливо отнимаю руки, будто обжегшись. — И если что, я закричу. Пока не сильно стемнело, надо найти листья. Доверься мне. Прошу тебя. Умоляю. Я хочу помочь тебе.

Муж долго смотрит мне в глаза. В его взгляде я вижу борьбу, но потом он медленно кивает.

— Хорошо.

Я быстро отхожу от реки, почти срываясь на бег, и снова погружаюсь в лес. Сумерки сгущаются, превращая деревья в безликие тёмные силуэты. Мне нужно торопиться, пока ещё можно хоть что-то разглядеть.

Моя память не подводит. Я узнаю это место, мы здесь проходили. Помню эти деревья с широкими, кожистыми листьями. Вот они! Я подбегаю к одному из них и торопливо срываю пригоршню тёмно-зелёных, пахнущих сыростью листьев.

Рядом я замечаю куст с мелкими, сморщенными плодами, похожими на дикие яблоки. Я знаю их, они съедобные, хоть и кислые. Схватив и их, я поспешно возвращаюсь к реке, где уже пляшет маленький, но ровный огонёк.

Ран сидит на земле, прислонившись спиной к камню.

Верховный маршал Имрияса, брат императора смог разжечь огонь, как дикарь. Есть в нас что-то схожее. Ран тоже привык к простой, походной жизни, а не только к дворцовой роскоши. Я не задумываясь попросила его разжечь огонь посреди мокрого леса после бури, зная, что он справится. Ран может всё что угодно.

Я подхожу ближе, протягивая руки к теплу.

— Ты сумел отыскать сухой хворост после такой бури. Я впечатлена.

Он кивает, его лицо в свете пламени кажется высеченным из камня.

— Под поваленной сосной, — глухо поясняет он. — У самых корней мох остался сухим. Там же были мелкие ветки.

— А я нашла листья, — я опускаюсь на колени у огня и показываю ему свою добычу. — И вот. Фрукты. Это можно есть.

Я беру один из плоских камней у берега, тщательно обмываю его в холодной речной воде, а затем так же промываю листья. Усевшись у огня, я кладу листья на камень и рукоятью своего ножа начинаю их толочь.

Это тяжёлая, нудная работа. Листья кожистые, твёрдые, и поддаются с трудом. Я толку их долго, , вкладывая в это занятие всё своё усердие, пока ладонь не начинает гореть. Тогда меняю руку.

Я стираю ладони почти в кровь, но упрямо продолжаю, пока зелень не превращается в тёмную, пахучую кашицу.

Ран молча наблюдает за мной. Он берёт один из кислых плодов, откусывает, и я, глядя на него, делаю то же самое. Фрукты немного утоляют голод.

Тем временем Ран пристраивает мою металлическую флягу с водой у самого края огня, чтобы она закипела.

Ночь опускается на лес окончательно, и с ней приходит холод. Сырой, пронизывающий холод, какой бывает только после бури. Мы невольно жмёмся ближе к костру, единственному источнику тепла в этой мокрой темноте.

Вода во фляге закипела и даже немного остыла, стала тёплой. Я, недолго думая, отрезаю ножом длинный кусок от подола своей нижней рубашки.

— Потерпи, — шепчу я Рану и, смочив ткань, приступаю к делу.

Сначала я осторожно обтираю кровь вокруг раны. Муж сидит неподвижно, как скала, только мышцы на животе напрягаются, когда я касаюсь его.

Ни один мускул не вздрагивает на его лице, хотя я вижу, что рана болючая. Наверняка я причиняю ему жуткий дискомфорт.

Я стараюсь не тревожить Рана, хотя мои пальцы дрожат. Беру чистый кусок ткани и промываю рваные края раны. Мои пальчики осторожно касаются его горячей кожи.

Как только я заканчиваю промывку, Ран вдруг хрипло говорит:

— Это не моя кровь.

Я поднимаю на него недоумённый взгляд.

— На твоих руках. Мира, что с твоими руками?

Я опускаю взгляд на свои ладони. Они все в кровавых ссадинах, кожа стёрта. Но что поделать? Иначе я бы тёрла листья слишком долго. У нас времени нет.

— Просто… толочь было тяжело, вот и стёрла кожу, — растерянно бормочу я, выставляя ладони перед собой. — Я не знаю, как так вышло… ничего страшного, заживёт.

Ран внезапно осторожно берёт мои руки в свои. Его прикосновение такое бережное, что у меня перехватывает дыхание. Он подносит их к губам и целует мои пальцы, один за другим, а потом мягко касается губами ладошек, возле самых ран.

— Миравель, — его голос глухой. — Не стоило так делать. Тем более из-за меня. Ты не должна страдать. Тебе больно?

Я замираю, позволяя ему целовать себя.

Наслаждаюсь этой неожиданной, запретной для меня лаской.

И понимаю, что внутри у меня действительно бушуют гормоны. Они буквально сводят меня с ума. Мне отчаянно, до спазма в горле, хочется рыдать.

То ли от близости Рана, то ли от того, каким он может быть.

Сейчас он мучительно напоминает себя прошлого, того мальчишку — пленника моего деда. Это так больно, что мне невыносимо.

Ран замечает, как дрожат мои плечи.

— Мира? Что с тобой? — его голос тут же становится встревоженным. — Больно?

— Нет… нет, — я торопливо качаю головой, пытаясь сглотнуть ком в горле. — Я… я хотела сказать тебе спасибо. Я ведь не сказала тебе спасибо.

Он смотрит на меня, не понимая. Я ловлю его взгляд, слабо улыбаясь.

— Я высказала тебе, как я страдала, как мне было больно все двенадцать лет, — шепчу я. — Но я не сказала спасибо. За то, что ты сделал для меня. Ты ведь спас меня, помог мне.

— Мира…

— Нет. Подожди, — я смотрю ему в глаза, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то текут из глаз. И мне хорошо, я чувствую облегчение. — Ты… думая, что я специально предала тебя, что использовала… ты всё равно носил перчатки все эти годы. Ведь ты мог не просто вернуть себе сердце. Ты мог отомстить мне. Ты ведь считал меня причиной всех бед вашей семьи. Сколько же в тебе было силы и выдержки, что ты не сделал этого?

Ран молчит. Он смотрит на меня в полутьме. Его взгляд такой глубокий, что я тону в нём.

— Знаешь, — наконец произносит он, — Я часто задавал себе этот вопрос. Изменил бы я что-то? Отказался бы от обладания тобой, даже после всего, что было? После того, что вынесла наша семья? Сделал бы что-то по-другому? Совершил бы месть?

Он наклоняет голову, его лоб почти касается моего.

— Нет. Никогда.

Я замираю, моё дыхание прерывается.

— Ты — единственное, что когда-либо имело смысл, Мира. Всё, как и было предначертано судьбой.

Его взгляд фокусируется на моих губах. Весь мир сужается до этого мгновения, до запаха дыма от костра, дождя и этого мужчины.

Как же я хочу любить! Как же отчаянно хочу! Но не могу.

А Ран целует меня.

И это не похоже ни на один из поцелуев, что были между нами прежде.

Губы Рана касаются моих мягко, почти невесомо, словно он боится меня спугнуть, словно до сих пор не может поверить, что я действительно здесь.