Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Выбор сделан.

— Да, я женщина! — мой голос звенит, перекрывая ропот. — Но я знаю обе стороны. Я жила среди дракшей во дворце, я знаю их законы и их самих. И я долго жила здесь, как среди вольного народа, так и среди местных имрийцев.

Я делаю шаг вперёд, отпуская руку Рана. Теперь я должна стоять сама.

— Мой дед, тархан племени Вахара, всегда говорил: кровь всегда приводит нас обратно. Вы ведь знаете. Старики умирают лицом вниз — чтобы шёпот Эшры был последним, что они услышат. Чтобы их последний поцелуй достался этой земле.

Толпа затихает.

— Я выбрала быть здесь. Потому что моя душа осталась среди этих прерий и редких лесов, среди запаха полыни и горького дыма костров. Эта земля — моя мать, так же, как и ваша. И я не позволю, чтобы её раздирали на части жадность наместников или бесконечная война.

Я смотрю в их лица — суровые, обветренные, полные недоверия и горечи.

— Иного выбора у нас с вами нет, — говорю я жёстко. — Если вы доверитесь мне... нам... то всё может измениться. Законным путём. Без лишней крови. Я сделаю всё, чтобы Император простил каждого из вас. Я встану перед ним на колени, если будет нужно, потому что я понимаю вашу боль. Я буду бороться за ваши права, потому что это и мои права тоже. Шатнтажом вы не добьётесь каких-либо значимых результатов. А если вы убьёте нас... ваше торжество будет недолгим. Маардин Дракхарион не простит смерти брата. Он обратит свой карающий взор сюда, в провинцию. Он придёт с огнём и мечом. Дракши выжгут нашу с вами землю дотла, не пощадят ни женщин, ни детей. Они уничтожат всё, что нам дорого. И на месте Эшры останется лишь пепелище. А затем они возведут здесь белокаменные дворцы. В стократ более огромные, чем в Занраде.

Повисает гробовая тишина.

И тут Кайтар, стоящий рядом с Раном, тоже делает шаг вперёд. Он хмуро оглядывает своих людей, сплёвывает под ноги и громко произносит:

— Она говорит дело. Женщина права. В ней течёт наша кровь. Лучше уж баба в кресле наместника, чем драконий огонь над нашими шатрами. Я за неё.

Следом за Кайтаром вперёд выступает Арвион. Он встаёт плечом к плечу со мной, окидывая собравшихся горящим взглядом.

— Многие из вас знают меня! — выкрикивает он, ударяя себя кулаком в грудь. — Я делил с вами мясо и воду, мы месяцами спали у одних костров! А я знаю Миравель всю жизнь. Это моя кровь.

Он делает паузу, давая словам осесть в головах людей.

— Сестра помогала мне. Она легко могла найти меня, у неё были возможности, мы поддерживали связь, но она не выдала нас дракшам!

Арвион поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу гордость.

— Мира умная. Она знает законы, знает, как говорить с дракшами, на что надавить, чтобы они отозвались на наши требования. Она сможет стать нашим щитом! — его голос набирает силу, звенит над лагерем. — Это наш шанс. Впервые за сотни лет у нас будет наместник, который не плюет в нашу сторону. Миравель станет голосом, который наконец-то услышат в столице, а не просто эхом, затухающим в степи!

Снова повисает тишина.

Арвин столько сказал, а мне всё больше кажется, что он преувеличивает.

Справлюсь ли я? Оправдаю ли ожидания? Но назад дороги нет.

Люди переглядываются. Уверенность и непоколебимость Рана, слова Арвиона, подкреплённые авторитетом Кайтара, делают своё дело. Я вижу, как опускаются мечи. Вижу, как разглаживаются суровые складки на лбах.

— Арвион дело говорит… — доносится неуверенный голос из толпы. — Она внучка Хадара, это правда…

— Если Кайтар за неё, то и я…

Гул одобрения нарастает, подобно приливу. Люди начинают кивать. Кто-то даже улыбается — робко, с надеждой, словно не веря, что бесконечная война может закончиться.

А мне всё страшнее. Груз ответственности пригибает к земле. Давит даже сильнее страха смерти. Я просто беременная женщина. Я не дипломат, не воин, не мужчина, уже тем более не дракон.

Несколько человек, самые непримиримые, сплёвывают на землю с явным раздражением и, развернувшись, уходят в темноту лагеря, не желая принимать новый порядок. Но их явное меньшинство.

Я чувствую, как ноги у меня подкашиваются от облегчения.

Кайтар, видя, что настроение толпы переломилось, довольно хмыкает. Он прячет нож в ножны, широко разводит руками, и его громкий, хриплый голос ставит точку в этом противостоянии:

— Ну, раз решили, что сегодня убивать никого не будем, а делаем шаг навстречу новой жизни… — он скалится, обнажая зубы. — Предлагаю отметить! Тащите вино из запасов герцога! Гуляем! Заодно проводим Дейрона в последний путь. Надеюсь, духи не дадут ему упокоиться ещё долгие годы.

Спустя полчаса мы уже сидим у одного из больших костров. Напряжение в лагере растаяло, сменившись хмельным шумом и запахом жареного мяса.

Я с жадностью впиваюсь зубами в кусок хорошо прожаренного мяса, жир течёт по пальцам, но мне всё равно. Я голодна так, что с ума сойти. Запиваю еду большими глотками густого, чуть солоноватого молока мируна из глиняной кружки.

Вокруг вари и наёмники пьют, смеются, хлопая друг друга по спинам, радуясь, что грядут перемены. Не все верят, что настанут лучшие времена. Но я надеюсь, что они сменят гнев на милость.

Арвион сидит напротив, через костёр. Он поднимает свою кружку, салютуя мне, и широко, по-мальчишески улыбается.

Кайтар с кряхтением опускается на бревно рядом со мной. Он крутит в руках пустую кружку, смотрит в огонь, а потом искоса бросает на меня взгляд.

— Прости, наместница, что собирался тебе уши отрезать, — бурчит он, и в его голосе слышится странная смесь раскаяния и грубоватой прямоты. — Погорячился.

— Я пока не наместница, Кайтар, — отвечаю я спокойно, глядя на него. — Но, когда ею стану, за уши гневаться не буду. Я понимаю.

Он хмыкает, качая головой.

— Мне сорок четыре года, девочка. А у меня ни семьи, ни детей. Что мне ещё остаётся, как не думать о будущем своего народа? Я бы на всё пошёл, даже на зверство, лишь бы дать нам вздохнуть свободнее.

Он тогда запретил меня насиловать, и на том спасибо.

— Мир меняется, — мягко говорю я. — Нужно просто научиться сосуществовать рядом с имрийцами. А ты... попробуй жениться, в конце концов. Направь свою энергию в более мирное русло.

— Я с этим завязал, — он криво ухмыляется.

— Неудачный опыт отношений? — предполагаю я.

Может, женщина бросила его, не выдержав кочевой жизни бунтовщика? Или изменила?

— Шестнадцать лет назад я и думать не хотел обо всём этом, — он обводит рукой лагерь и оружие. — Я был мирным человеком. У нас было небольшое племя к востоку от Поющей Гряды. Свои земли, где наши предки жили веками. Мы пасли скот, выделывали кожу, а затем продавали.

Он замолкает, его лицо каменеет.

— Дракши пришли к нам на рассвете. Кто-то донёс, что среди нас укрываются отступники. Времена первого бунта были жестокими, имрийцы не разбирались. Они просто вырезали всё племя.

Голос Кайтара становится глухим, безжизненным.

— Я один выжил. А моя жена... и трое дочерей... — его пальцы с силой сжимают глиняную кружку, так что белеют костяшки. — Я до сих пор помню их крики. Я был непутёвым охотником, и воин тогда из меня был никакой. Я не смог их защитить. Меня пырнули в бок и бросили в реку, посчитав мёртвым. Сам не знаю, как выжил. И главное, зачем...

Моё сердце остро, пронзительно вздрагивает. Трое дочерей и жена.

Я смотрю на этого ожесточённого мужчину и вижу за маской головореза сломленного человека, чья душа выжжена горем дотла.

Я протягиваю руку и накрываю его широкую, мозолистую ладонь своей. Сжимаю крепко, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Раз выжил — значит, так было нужно, Кайтар, — тихо, но твёрдо говорю я, глядя ему в глаза. — Духи помогли тебе. Может, как раз для того, чтобы ты стал тем, кто отринет боль прошлого и повернёт лицо навстречу новым ветрам. Ветрам, что принесут не пепел, а благодатный дождь на нашу иссушенную землю.

Кайтар смотрит на меня, и в его глазах блестит влага.