Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Вари приветствуют меня радостными возгласами, кто-то поднимает руку в знак уважения. Я машу им в ответ, стараясь улыбаться, хотя внутри всё сжато в тугой узел.

Я всё ещё не уверена, что Рану стоит встречаться с моим дедом.

Ран спешивается первым. Он подходит к Шае и протягивает руки. Его ладони смыкаются на моей талии, он бережно помогает мне спуститься на землю.

Я задерживаю руки на плечах мужа, не спеша отстраняться. Ловлю его взгляд, и меня накрывает волной щемящей, пронзительной нежности.

Раньше мне казалось, что Рану всё нипочём. Что он — скала, о которую разбиваются любые невзгоды. Но теперь я вижу другое. Я вижу шрамы — не только на его теле, но и в глубине этих аквамариновых глаз.

Во мне рождается странное, почти абсурдное желание защитить его. Этого огромного, смертоносного воина, Верховного маршала, который одной рукой может сломать человеку шею. Он наверняка считает, что в моей защите не нуждается, что это смешно.

Но мне всё равно.

Я хотела бы сберечь его сердце — то самое, что вернулось к нему совсем недавно, живое и уязвимое — от всех бед и горестей этого мира. Наша жизнь уже оставила нам слишком много ран, исполосовала души вдоль и поперёк.

И сейчас, глядя на него, я понимаю: главное, не нанести новые. Главное, уберечь нас обоих от новых ударов судьбы.

Вдруг вижу, что Ран смотрит мне за спину. Поворачиваюсь и вижу деда.

Тархан Хадар стоит, вскинув голову и нахмурив кустистые седые брови.

Он смотрит на Рана долго, испытывающе, но в его взгляде я не нахожу ни гнева, ни неприязни. Только глубокую, бездонную усталость.

Дед знает, что Ран сделал для меня. И что потом сделала с нами Иса.

Он ненавидит имрийцев, но распространяется ли это на моего мужа?

— Вы воссоединились. И ты привезла его, Мира, — констатирует факт он, и голос его звучит глухо, как треск сухого дерева.

— Да, дед, — откликаюсь я, не собираясь оправдываться.

Он тяжело вздыхает.

Я с болью в сердце отмечаю, как сильно дед сдал после гибели Исы. Словно вместе с ней из него вытянули жизненные силы. Да, он не любил её по-настоящему, скорее был в рабстве у неё, у её чар и морока.

Но теперь, когда туман в голове рассеялся, дед чувствует себя раздавленным, недостойным звания тархана. Я знаю, что он ждёт одного из своих сыновей, моего дядю, чтобы передать власть и уйти на покой.

Но пока… пока он всё ещё тархан.

Дед переводит взгляд на моего мужа.

— Проходи в мой шатёр, Джаррок, — произносит он, называя Рана тем именем, которое дал ему шестнадцать лет назад, когда тот был бесправным пленником. — Нам нужно поговорить.

Ран коротко кивает, принимая это обращение без тени возмущения.

Хадар бросает быстрый, цепкий взгляд на меня. Его мудрые, выцветшие глаза на мгновение задерживаются на уровне моего живота, а затем вопросительно поднимаются к моему лицу.

Я незаметно касаюсь живота кончиками пальцев и едва уловимо мотаю головой, одними глазами умоляя его молчать.

Нет. Ран не знает о ребёнке.

Дед поджимает губы, пряча понимание в густую седую бороду, и, развернувшись, скрывается в темноте жилища. Ран бросает на меня короткий взгляд и уходит следом за ним.

Полог опускается, отрезая их от меня.

Проходит томительных два часа. Я успеваю переговорить с братом, успокоить плачущую Йалари, поиграть с племянниками, но взгляд то и дело возвращается к шатру деда.

И вот, когда полная луна уже властвует на иссиня-чёрном небе, заливая степь призрачным серебром, полог наконец откидывается.

Первым выходит Ран. Его лицо спокойно. Следом, опираясь на посох, выбирается дед.

Я делаю шаг навстречу и замираю.

На широкой груди Рана, поверх расстёгнутой у ворота рубашки, на грубом кожаном шнурке висит амулет. Острый, изогнутый, желтоватый коготь степного волка.

Осознание накатывает горячей волной. Я понимаю, что это значит, но не могу поверить своим глазам.

Ран подходит ко мне вплотную. Он берет мою ладонь и вкладывает в неё что-то твёрдое. Я разжимаю пальцы: на моей ладони лежит точно такой же коготь, только чуть меньше и изящнее.

Я смотрю на амулет, потом на мужа, следом на деда.

Сжимаю коготь в руке, чувствуя его острую грань, и широко улыбаюсь.

— Вот значит как, тархан, — говорю я, глядя на старика с любовью и безграничной благодарностью. — Ты всё решил?

Дед опирается на посох, и его суровое лицо смягчается, глубокие морщины разглаживаются. Он смотрит на Рана, а затем переводит взгляд на меня.

— Он будет беречь тебя, мой цветок, от ледяных ветров и зноя, — торжественно произносит Хадар. — Хранить твой смех и утирать твои слёзы. Я увидел его сердце, Мира. И оно достойно того, чтобы биться рядом с твоим.

Дед делает паузу, поднимает руку и указывает посохом в сторону, где вдалеке в лунном свете серебрится изгиб реки, почти скрытый высокой травой.

— Ступайте, — говорит он тихо. — Совершите Тарам-Су. Вода и огонь скрепят то, что уже связано судьбой.

Сердце заходится в груди.

Ран берёт меня за руку. Его ладонь — горячая, сухая, надёжная — смыкается на моих пальцах, и это прикосновение заземляет меня, не даёт раствориться в нахлынувших чувствах. Мы идём прочь от лагеря, в темноту, туда, где серебрится под луной река.

Каждый шаг отдаётся во мне странным, звенящим предвкушением. Это похоже на сон, но запах полыни и прохладный ветер слишком реальны.

Ран здесь, со мной, и он готов пройти через древний обряд, чтобы связать наши жизни совсем не по-имрийским традициям.

Отец тоже делал это для матери. Потому что для неё это было важно.

Мы приходим к уединённой заводи. Ран останавливается чуть поодаль, а я опускаюсь на траву у самой воды.

Из темноты бесшумно появляется Йалари. В руках у неё плетёная корзина и свёрнутый отрез ткани насыщенного терракотового цвета — цвета обожжённой глины и степного заката.

— Это новое начало для тебя и твоего мужа, Мира, — шепчет она, ставя корзину рядом со мной. Её глаза блестят в лунном свете. — Духи благоволят вам. Я видела знаки.

Она наклоняется и целует меня трижды — в лоб и в обе щеки. Этот жест, простой и родной, окончательно рушит мои внутренние барьеры. Мама делала так же.

— Спасибо, — одними губами отвечаю я.

Йалари улыбается, бросает быстрый взгляд в сторону Рана, стоящего в тени, и бесшумно исчезает, растворяясь в ночи.

Ран не говорит ни слова, только смотрит на меня долгим, тягучим взглядом, от которого внутри всё сладко сжимается.

Он начинает собирать сухие ветки, складывая их в кострище. Я наблюдаю за его движениями — скупыми, точными, уверенными.

Вскоре занимается огонь. Языки пламени взлетают вверх, разгоняя тьму и окрашивая кожу Рана в золотистые тона. Он садится напротив и через костёр смотрит на меня.

— Вопреки всему, — шепчу я.

— Вопреки всему, — соглашается он, не сводя с меня взгляда.

Мы молчим.

В этом молчании — всё. И боль прошлого, и прощение, и то безумное, всепоглощающее чувство, которое выжиоа вопреки всему. Которое всё это время тянуло нас друг к другу.

Я ловлю взгляд Рана сквозь огонь, и в его глазах я читаю то, что он говорил мне раньше.

Ты моё сердце.

Это правда новое начало.

Дрожащими пальцами я принимаюсь расплетать свои сложные варийские косы. Я вынимаю бусины одну за другой — жёлтые, синие, деревянные, костяные. Они с тихим стуком падают в траву.

Я распускаю пряди, позволяя тяжелым волнам волос упасть на плечи и спину, укрывая меня тёмным плащом. Я чувствую свою обнажённую душу, такую уязвимую и открытую. И впервые в жизни мне не страшно быть такой.

Я поднимаюсь на ноги. Пальцы касаются завязок на тунике, и ткань с тихим шорохом соскальзывает с плеч, падая к ногам.

Холодный ночной воздух касается разгорячённой кожи, но я не чувствую озноба. Меня греет взгляд Рана.

Он всё так же сидит у костра, не шевелясь, но его глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Я чувствую этот взгляд физически — он скользит по моим ключицам, очерчивает грудь, спускается к животу и бедрам.