Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Я стягиваю грубые походные штаны, оставаясь абсолютно нагой в свете луны и пляшущего пламени.

Смущения нет.

Оно сгорело во мраке нашего жестокого прошлого. Сейчас во мне поднимается лишь древняя, первобытная гордость. Гордость за свою женскую натуру, за красоту. Гордость за то тело, которое носит ребенка.

Я хочу быть такой перед Раном. Хочу быть его женой.

Я разворачиваюсь и медленно ступаю в воду.

Река встречает меня ледяным объятием. Холод обжигает лодыжки, поднимается выше, охватывая икры, бёдра. Я иду, не останавливаясь, разрезая чёрную, полупрозрачную гладь, в которой отражаются звёзды. Вода доходит мне до пояса, скрывая низ живота.

На моей шее остался лишь амулет — тот самый острый коготь, что дал мне Ран.

Я снимаю его через голову. Сжимаю гладкое костяное основание в пальцах правой руки. Острие хищно поблескивает в лунном свете.

Не колеблясь ни секунды, я подношу коготь к левой ладони и с силой провожу острием по коже. Резкая, жгучая боль вспыхивает мгновенно, но я не морщусь. Я смотрю, как тёмная, густая кровь выступает из пореза, собирается в тяжёлые капли и срывается вниз.

Кап. Кап.

Алые капли разбиваются о чёрную поверхность воды, мгновенно расходясь кругами, смешиваясь с течением реки, становясь её частью.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, наполняя лёгкие ночным воздухом до отказа, и резко ухожу под воду с головой.

Темнота смыкается надо мной. Ледяной холод проникает в каждую клетку.

Я задерживаюсь там, в темноте и тишине, всего на мгновение. Бесконечно долгое очищающее мгновение. Река принимает меня. Вымывает из меня прошлые горести.

А затем я выныриваю, жадно хватая ртом воздух. Вода стекает с волос, с ресниц, заливает глаза. Я отфыркиваюсь, чувствуя, как кровь бешено разгоняется по жилам, согревая тело изнутри.

Вернувшись к берегу, я поднимаю глаза на Рана, стоящего у кромки воды.

В его руках терракотовый отрез ткани, который предусмотрительно принесла Йалари.

Муж делает шаг навстречу и раскрывает ткань, словно крылья, а затем бережно укутывает меня в неё. Грубая, плотная материя, нагретая теплом костра, обнимает меня, скрывая наготу от всего мира, оставляя открытыми лишь лицо и кисти рук.

— Идём, — тихо шепчет он.

Мы подходим к огню и опускаемся на расстеленные шкуры, друг напротив друга. Так близко, что наши колени едва не соприкасаются. Я чувствую жар костра лицом, чувствую запах дыма.

Между нами стоит небольшая глиняная чаша. Её принесла в корзине Йалари. В ней густая, тёмно-красная смесь охры и масла.

Цвет земли.

Цвет крови.

Я первая нарушаю неподвижность. Медленно высвобождаю руку из складок ткани и опускаю указательный палец в чашу. Краска прохладная и маслянистая.

Я тянусь к лицу Рана. Моё дыхание сбивается, когда подушечка пальца касается его скулы.

Его кожа горячая, как раскалённый камень в самый жаркий степной день. Жёсткая щетина слегка царапает кожу, и от этого по моему позвоночнику пробегают мурашки.

Ран не шевелится, мы смотрим друг другу в глаза.

Мой палец скользит по его коже, оставляя влажный багровый след. Я чувствую, как под моей рукой дёргается мускул на его челюсти.

Затем касаюсь виска, ощущая, как бешено бьётся там жилка — в унисон с моим собственным сердцем. Я очерчиваю брови Рана, касаюсь лба, ставя точку — знак единения.

Каждое прикосновение — это не просто рисунок. Это присвоение. Я мечу его.

— Мой воин, — шепчу я, замирая в сантиметре от губ Рана.

Он сглатывает, втягивая носом воздух.

Я улыбаюсь и прячу руки, плотнее закутываясь в плотный отрез ткани. Подаюсь назад, замирая в ожидании.

Ран смотрит мне в глаза так глубоко, словно хочет достать до самого дна моей души. И достаёт.

Я принадлежу ему.

И теперь его очередь пометить меня.

Ран подаётся вперёд. Его палец касается моего лба, оставляя влажную печать. Затем он перемещается на щёки.

Я сижу, не дыша, чувствуя, как под грубой тканью моё обнажённое тело горит от одной лишь близости его сильных рук.

Затем рука мужа опускается ниже. Палец достигает моих губ.

Это не по правилам обряда.

Подушечка его большого пальца — та, что осталась чистой, не испачканной в охре — медленно ложится на мою нижнюю губу. Он надавливает властно и требовательно, заставляя её приоткрыться.

Я судорожно вдыхаю, и этот звук в тишине кажется оглушительным. Это касание — грубое, собственническое, нарушающее все каноны — ощущается интимнее любой ласки.

Словно он касается не губ, а оголённого нерва где-то глубоко внутри меня. Самого моего женского естесства.

Внизу живота вспыхивает тяжёлый, тягучий жар. Он растекается мгновенно, превращая кровь в жидкую магму.

Его взгляд темнеет, зрачки расширяются, пожирая радужку, пока глаза не становятся почти чёрными. В них голод.

Он хочет меня. Как и я его.

Но ещё не время.

Ран понимает это, он убирает руку, продолжая пожирать меня взглядом.

А затем резким движением, не желая тянуть, снимает с шеи коготь.

Он перехватывает коготь, зажимая его между пальцами, и, не сводя с меня потемневшего взгляда, резко проводит острием по своей ладони.

Следом за моей жертвой воде, он приносит свою жертву огню.

Ран сжимает кулак и протягивает его над костром. Тяжёлые, багровые капли срываются вниз, падая в самое сердце танцующего пламени.

Ш-ш-ш…

Огонь вспыхивает ярче, с жадностью принимая это подношение.

Ран разжимает окровавленную ладонь и протягивает её мне.

Я медленно высвобождаю из складок терракотовой ткани свою руку. Ту самую, которую порезала в реке. Рана на ней ещё свежая.

Я тянусь к мужу.

Между нами пепел прожитых лет.

Моя ладонь ложится в его ладонь.

Кровь к крови.

Его пальцы тут же смыкаются, переплетаясь с моими в стальном, нерушимом замке. Мы, сидя друг напротив друга, сцепляем руки так крепко, что костяшки белеют.

— Ты снова согласилась быть со мной, — голос Рана обволакивает.

— На этот раз по своей воле, а не чужой указке, — произношу я, а затем добавляю полушёпотом, повторяя сказанные им когда-то слова: — Всё как было предначертано судьбой.

Глаза Рана не отпускают мои, ныряют прямо в мою душу:

— Я люблю тебя.

Вот так просто.

А я… я выросла из своей боли и страхов. Скинула их как старый, ставший тесным наряд. Мне отчаянно хочется почувствовать, что такое любовь. Любовь такого мужчины, как Регаран.

— И я люблю тебя.

Я медленно разнимаю наши окровавленные ладони. А затем подаюсь вперёд, сокращая последние сантиметры между нами, и накрываю его губы своими.

В этом поцелуе — соль когда-то пролитых слёз, клятва, которую мы принесли на крови и сладость признания.

Я зарываюсь пальцами в густые, чуть влажные волосы на затылке мужа, притягивая его ближе.

Тяжелая ткань соскальзывает вниз с моих плеч.

Я остаюсь перед ним абсолютно нагой в свете догорающего костра и полной луны.

Ран отрывается от моих губ. Его дыхание сбитое, тяжелое и горячее.

Он окидывает моё обнаженное тело взглядом. Медленным, тяжелым, почти осязаемым.

Он смотрит на меня с неприкрытым, хищным голодом. Его глаза скользят по моим плечам, задерживаются на груди, опускаются к талии и округлости бёдер, словно он запоминает каждый изгиб, чтобы владеть им безраздельно.

Не разрывая зрительного контакта, я поднимаюсь на коленях. Тянусь к Рану и опускаюсь сверху прямо на его бёдра.

Я чувствую его жар и твердость даже через грубую ткань его штанов.

Ран рывком стягивает рубашку через голову, обнажая мощный торс.

Мы теперь соприкасаемся кожа к коже.

Его грудь — твердая, мускулистая, горячая — прижимается к моей, мягкой и чувствительной. Мои вершинки, затвердевшие от возбуждения, трутся о него, и этот контакт посылает молнии удовольствия прямо в низ живота.

— Ты сводишь меня с ума, жена, — хрипит он, и его большие, грубые ладони ложатся мне на талию, сжимая властно, по-хозяйски. — Все эти годы… твой запах преследовал меня. Он был моим наваждением, моим проклятием.