Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

— Я дам тебе должность, — продолжаю я уже деловым тоном, не отпуская его руки. — Мне нужны верные люди. Люди, которые знают цену мира, которого мы хотим добиться. Приезжай в Занрад через пару недель.

Я сглатываю ком в горле:

— И мне жаль. Искренне жаль, что в твоей жизни было столько боли. Никто не заслуживает пережить своих детей.

Кайтар молчит несколько секунд. Потом медленно кивает.

— Спасибо... наместница.

Он печально улыбается, затем, кряхтя, встаёт, отряхивает штаны и, глядя куда-то в сторону горизонта, коротко бросает:

— Я приду.

А затем бредёт прочь, опустив плечи.

Проходит полчаса прежде чем буря в моей душе утихает, а я нахожу Рана и сажусь к нему. Наклоняюсь ближе, чтобы мой голос не потонул в гомоне празднующих, и тихонько произношу:

— Я должна снова сказать тебе спасибо.

Взгляд Рана опускается к моим губам, задерживаясь на уголке рта. Он поднимает руку, и подушечка его большого пальца скользит по моей нижней губе, стирая молоко, оставшееся после того, как я выпила почти всю кружку.

Это движение — медленное, тягучее, собственническое — ощущается интимнее любого поцелуя. По моей коже пробегает волна жара. Ран не убирает руку сразу, его палец замирает на моей щеке, очерчивая скулу.

— Ты счастлива? — спрашивает он тихо, его лицо оказывается совсем близко к моему, так близко, что я вижу своё отражение в его зрачках.

Я замираю, прислушиваясь к себе. Счастлива ли я? Здесь, среди бывших врагов, с грузом неподъемной ответственности, который он только что возложил на мои плечи?

Я вдруг понимаю, что да. Счастлива. Несмотря на будущие трудности, несмотря на страх не справиться.

На горизонте, над чёрными зубцами Поющей Гряды, уже брезжит рассвет. Небо окрашивается в нежные, акварельные тона — от глубокого фиолетового до робкого золотого.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие прохладным утренним воздухом, и понимаю: ещё никогда я не чувствовала себя более живой.

Здесь, в грязной одежде, с растертыми в кровь ладонями, после ночи, полной ужаса и крови, я вдруг ощущаю пульсацию самой жизни. Я чувствую себя цельной. И да… счастливой.

Это счастье дикое, необузданное, как и эта степь.

Я медленно поворачиваю голову, глядя на Рана. Отблески костра пляшут в его глазах, смягчая черты его лица. В уголках его губ прячется едва заметная, усталая, но теплая улыбка.

Он столько сделал для меня, ничего больше не прося взамен. А я… сама не знаю, что мне теперь делать.

— А ты? — вырывается у меня. — Значит, я останусь в Эшре. А ты куда?

— Тебя это правда волнует?

— Меня волнует всё, что касается тебя, — произношу я жарко.

Это почти признание, рвущееся из самых недр души.

Ран притягивает меня к себе. Я утыкаюсь в его плечо, руками обхватываю его талию, стараясь не задеть рану, оставленную стрелой.

— Я уеду в Валмирис, — вдруг говорит он.

— Что? — я резко поднимаю голову, глядя на Рана.

— Дейрон сказал, у него там есть свои люди. Я должен выяснить, кто это, и покончить с заговором. Никому сейчас нельзя доверять, Маардин может полагаться только на меня. Я должен вычистить эту гниль до конца.

— Вот как…

Внутри меня расползается настоящий, липкий ужас.

Он бросит меня.

Бросит здесь, одну. Неужели это его прощальный подарок? Откуп? Я ему не нужна? Мы только что обрели друг друга, я только решила, что не могу потерять мужа, и он уже уходит?

Но Ран продолжает, его голос становится ниже, бархатнее:

— А потом я вернусь. Буду обивать пороги наместницы Эшры. Буду стоять под её окнами, присылать цветы, подарки… буду умолять подарить мне хотя бы один взгляд.

Пока он говорит, его рука властно, но нежно скользит по моей талии, оглаживая изгиб бедра, а вторая зарывается в волосы на затылке, притягивая меня ближе.

Он перехватывает мою руку, подносит её к губам, целует костяшки, а затем прикладывает ладонь к своей груди, прямо туда, где под слоями одежды бьётся сердце. Мерно и гулко.

Тук-тук. Тук-тук.

Сердце человека, не зверя.

— Я буду желать тебя, пока бьётся моё сердце, Мира, — шепчет он, глядя мне в глаза с пугающей искренностью. — Буду рядом с тобой, если ты позволишь. Всегда.

Слёзы облегчения обжигают глаза. Я вцепляюсь в его рубашку, прижимаясь к нему всем телом, так тесно, как только могу. Кладу голову ему на грудь, замирая и слушая этот ритм.

И в этот момент, прижатая к Рану, чувствуя его тепло и защиту, я понимаю, что должна рассказать ему о ребёнке.

Глава 33

Арвион пускает лошадь в галоп едва видит очертания лагеря нашего деда на горизонте. Уже вечереет.

Мы добирались сюда почти двое суток и порядком устали, но брат очень хочет увидеть жену и детей.

— Пусть едет, — говорит Ран, провожая спокойным взглядом удаляющуюся фигуру всадника, которая быстро превращается в точку на горизонте. — Он скучал по семье.

Да, брат не видел Йалари с детьми несколько месяцев.

Мы неспеша едем следом. Копыта наших коней мягко ступают по влажной после недавних дождей траве.

Мы двое суток в пути. Ран сам вызвался проводить вместе со мной моего брата до лагеря деда.

Пусть это место и стоит совсем не там, где мы когда-то впервые встретились, но пейзаж до боли похож. Здесь так же петляет река, блестя на солнце, и так же раскинулись бескрайние, открытые эшрийскому ветру степи. Это сходство бередит душу, заставляя прошлое и настоящее переплетаться.

Я искоса поглядываю на мужа. Он спокоен, его профиль чёток и суров.

— Ты действительно хочешь видеть моего деда? — спрашиваю я, нарушая тишину. — После того, что было? После плена, после… всего?

Ран криво усмехается.

— Это война, Мира. Была война, — произносит он ровно. — С юношества я сотни раз видел её жестокое и неприглядное лицо. Кто-то ранил меня мечом, а спустя неделю мы сидели за одним столом, обсуждая условия перемирия. И не такое бывало. Воины делают то, что должны.

— Твоя мать... — тихо напоминаю я, чувствуя, как холодеют пальцы.

Ран хмурится. Его взгляд ползёт по бескрайним полям и речушке вдали, словно он видит там не пейзаж, а призраков прошлого. Желваки на его скулах напрягаются.

— И это война, Миравель, — говорит он глухо. — У неё множество лиц. Насилие над женщинами, убийства стариков и детей, сожжённые деревни, города. Это грязь, в которой мы все купаемся. Не в наших силах изменить мир, он таков, каков есть. Жестокий и беспощадный.

— Но в наших силах сделать так, чтобы зла было меньше, — возражаю я горячо. — Мы можем выбирать, Ран.

Ран лишь пожимает плечами, не отвечая. В этом жесте сквозит его убеждение: он думает, что зло неизбежно, что это константа, с которой нужно просто научиться жить.

Хотела бы я показать ему иную жизнь. Если я смогу... если мы сможем...

Я отпускаю поводья и одной рукой неосознанно, защитным жестом касаюсь живота.

Я пока так и не сказала о ребёнке. Сначала мешала суматоха в лагере бунтовщиков, потом долгая дорога с братом, наедине мы не были. Я просто жду подходящего момента. Или просто боюсь?

Вдруг я нарушу это хрупкое, едва обретённое перемирие между нами? Вдруг Ран возненавидит меня за то, что я сразу не сказала ему? За то, что скрывалась с его ребёнком, пока он искал меня, считая мёртвой? Он ведь поймёт, что, если бы не случайная череда событий, мы могли бы больше и не встретиться.

Или всё не случайно?

Мы подъезжаем к шатрам. Лагерь гудит.

Арвион уже там, я вижу, как он обнимает Йалари, как к нему бегут дети. Малышка кричит, прижимаясь к боку отца. Эта картина пропитана таким простым, человеческим счастьем, что у меня щиплет в глазах.

Как он мог оставить их? Бросить жену и малышей?

С одной стороны я злюсь на брата, с другой рада, что всё закончилось. Остаётся лишь надеяться, что ветер не занесёт его беспокойную душу ещё в какую-нибудь переделку.

Мы въезжаем в лагерь, и десятки глаз устремляются на нас. Вари смотрят на Рана с опаской, но ничего не предпринимают. Во многом потому, что за эти два месяца они привыкли ко мне. Для них я не чужачка, а своя. Внучка тархана, которая освободила его от шаманки и духа.