Хотя… может, это лишь я старался дать себе такое оправдание.
Но, так или иначе, не смотря ни на что, эта женщина рискуя собственной головой, рискуя всем, что у нее есть, пробралась в эту темницу, посмотрела мне в глаза и дала шанс на спасение.
«Она ненавидит меня, — думаю я, прикрывая глаза в темноте. — И имеет на это полное, абсолютное право».
И все же, она не сломалась.
Не стала такой же грязью, как Арвид или Леннард. В этой хрупкой девчонке оказалось больше чести и стали, чем во всей аристократии этого проклятого королевства вместе взятой.
И именно в этот момент, вслушиваясь в тишину подземелья, я понимаю, что внутри меня что-то умирает.
Я больше не вижу в ней инструмент. Свое единственное спасение. Внутри меня, расправляя темные крылья, просыпается нечто иное.
Дикое, собственническое.
Я чувствую восхищение.
Чувствую как мой дракон тянется к ней, как рычит: “Она – моя! Моя спасительница. Мое наваждение.”
И в этом я с ним полностью согласен. Я никому не позволю ее тронуть.
Я дожидаюсь, пока шаги патруля стихнут на верхнем ярусе.
Щелчок замка звучит как выстрел. Кандалы падают на солому.
Я вырываюсь из камеры как хищник, почуявший кровь.
Я должен показать этим тварям, кого они посмели посадить на цепь.
Стражники даже не успевают поднять тревогу. Они разлетаются в стороны как дети. Они разбегаются в ужасе, но я не испытываю ни капли жалости.
Сейчас я вообще ничего не чувствую. Все мои мысли заняты только Эолой.
Выбравшись под дождливое, серое небо, я понимаю, что обязан ей жизнью.
Я мог бы просто сбежать, как она и просила. Раствориться в грозовых тучах, вернуться в свои земли и ждать.
Но я не могу.
Во-первых, Леннард. Этот ублюдок должен заплатить за всё.
Во-вторых... Эола.
Если с ней что-то случится, мне никогда не видать избавления от этого проклятья. Да, она назвала это болезнью, что-то там связанное с сосудом, но для меня это всегда было и останется проклятьем.
Она — мой единственный ключ к нормальной жизни.
Но глубоко внутри я понимаю: дело уже не только в моей собственной боли. Меня трясет от одной мысли, что эта девчонка осталась одна среди стервятников во главе с Арвидом.
Я пробираюсь к заброшенной смотровой башне на окраине дворцовой площади. Мне нужно переждать. Мне нужно хоть немного прийти в чувство, дать драконьей регенерации стянуть самые глубокие раны, чтобы накопить сил для трансформации.
Я скрываюсь в тени разрушенной колокольни, проваливаюсь в долгое забытье.
Когда я прихожу в себя, внизу уже колышется людское море.
Я вижу эшафот. Вижу, как выводят Ронана — лекарь держится так, словно это он пришел судить Леннарда. И от этого губы сами расползаются в жесткой усмешке.
Мой взгляд лихорадочно скользит по толпе, пока я не замечаю её.
Маленькая фигурка в плаще.
И вот Леннард произносит свой лживый приговор. Ронан отвечает. А затем... Эола сбрасывает капюшон.
Мое сердце пропускает удар, когда она звонко, на всю площадь кричит и бросается к помосту, сжимая в руке кристалл. Я замираю, вцепившись пальцами в каменный парапет так, что он крошится.
Я с жадным восхищением наблюдаю, как они на пару с Ронаном разыгрывают этот спектакль. На мгновение я даже позволяю себе выдохнуть.
Она справится. Маркграф в ловушке, мне даже не придется вмешиваться...
Но я недооценил степень отчаяния загнанной в угол крысы.
Его тело трансформируется, превращаясь в уродливого, багрового дракона.
Толпа кричит.
А в следующую секунду когти Маркграфа смыкаются на теле Эолы, отрывая ее от земли.
В этот миг для меня всё перестает существовать.
Планы, политика, моя собственная месть, проклятый Арвид, продажный Совет.
Даже моя собственная боль, раскалывающая череп, исчезает. А жизнь теряет всякую ценность.
Внутри меня всё взрывается такой ослепительной, чистой, всепоглощающей яростью, что человеческое тело больше не может её сдерживать.
Мои мысли не о том, что она мой лекарь и что она обещала мне избавление. А о том, что эта мразь посмела тронуть ЕЕ!
Я издаю оглушительный рык, избавляясь от своей человеческой оболочкой прямо в полете.
Теперь я — Грозовой Дракон!
Черная молния, сотканная из гнева.
Тучи расходятся от моего рева. Я пикирую вниз на бешеной скорости, не чувствуя, как открываются недолеченные раны на боках.
Мне плевать.
Я врезаюсь в багрового ублюдка с такой силой, что он выпускает Эолу от неожиданности. И в этот момент мои собственные когти — осторожно, ювелирно — подхватывают ее прямо в воздухе.
Я чувствую ее хрупкое, дрожащее тепло. Я делаю крутой вираж и опускаю ее на каменный балкон самой высокой башни.
Она судорожно хватает ртом воздух.
Я нависаю над ней, и наши взгляды встречаются. В её глазах ужас, в ее голосе неподдельный страх за меня, она просит уходить. Но я не могу. Не теперь, когда она же разожгла во мне этот пожар.
Поэтому я вкладываю все свои чувства в один рык:
«Сиди здесь и не смей умирать, пока я не вернусь!»
Это не угроза. Это приказ, в котором бьется вся моя отчаянная потребность сохранить её живой.
Я отталкиваюсь от башни, разворачиваясь к приходящему в себя Леннарду.
Теперь это не просто драка. Это казнь.
Я разорву его на куски за то, что он поднял на нее руку!
Я рву когтями багровую чешую, но Леннард бьется с маниакальной, самоубийственной жестокостью безумца.
Он не чувствует боли, в то время как мое собственное тело стонет от перенапряжения, а проклятая пульсация в виске грозит разорвать череп. Горячая кровь заливает чешую, ослепляя, делая каждое движение невыносимо тяжелым.
Но я не могу отступить. Внизу город. Внизу — она..
Я рычу, уворачиваясь от очередного хаотичного выпада, и краем глаза замечаю вспышку внизу.
Ослепительное серебряное копье магии прошивает свинцовые тучи и с хирургической точностью пробивает правое крыло Леннарда.
Леннард издает болезненный рык, теряя высоту.
Я скашиваю глаза вниз.
Ронан.
Лекарь стоит на площади, тяжело дыша, но его руки все еще светятся смертоносной силой.
«А он еще на что-то да годен», — мелькает у меня в голове, и внутри вспыхивает мрачное уважение.
Я пользуюсь моментом.
Сложив крылья, я камнем падаю вниз и сокрушительным ударом вонзаю когти прямо в грудь Маркграфа.
Это смертельный удар.
Все, конец.
Но в предсмертной агонии, движимый чистой ненавистью, этот недоносок делает последний выпад. Его пасть открывается, и он выплевывает сгусток концентрированной кислотной магии.
И этот сгусток летит не в меня. Он летит прямо на балкон. В Ольгу.
Время останавливается.
И в эту секунду в моей голове что-то щелкает.
В другое время я бы обязательно подумал что-то вроде: «Нет! Она мой лекарь, она единственная, кто может меня вылечить, и поэтому я должен ее спасти!».
Но сейчас я чувствую что-то другое.
Всё мое существо бьется в панике от одной только мысли, что её сейчас не станет.
Мне физически, до тошноты претит сама мысль о том, что Эола может умереть. Умереть по-настоящему.
Я действую не раздумывая.
Делаю невозможный рывок в воздухе и кидаюсь наперерез, закрывая её собой. Смертоносный кислотный сгусток с чудовищной силой врезается мне прямо в голову. Точно в висок.
Взрыв ослепительной боли выжигает сознание.
Мир разбивается на осколки.
Последнее, что я помню — это свист ветра и стремительно приближающуюся брусчатку.
***
Тьма вокруг меня густая, как смола.
Я балансирую на самом краю бездны, сгорая в лихорадочном жару. Боль пульсирует, зовет за собой.
Но сквозь этот мучительный бред, сквозь густую пелену боли, сквозь жар и лихорадку, пробивается свет.
Я чувствую прикосновения.
Холодные, уверенные, невероятно нежные руки ложатся на мое лицо. Я слышу голос. Её голос. Она плачет, она требует, она умоляет меня не сдаваться.
