Попаданка в беременную. Бывшая жена дракона (СИ) - Янчевская Анжелика

— Доброе утро, — буркнула я, проходя к очагу.

— Я укрепляю оборону, — отозвался он, не отрываясь от своего занятия. — Замки в этом доме — насмешка, а не защита.

«Конечно, укрепляешь оборону, — подумала я, наливая воду в чайник. — А заодно и чинишь то, что скрипело и заедало. Но ведь не признаешься в этом даже под пыткой. Проще назвать это стратегической необходимостью».

Мы позавтракали в полном молчании. Я — на своем конце стола, он — на своем. Он ел машинально, его мысли были где-то далеко, среди карт и донесений его воинов. Я же, наоборот, была до болезненности сосредоточена на настоящем. Я замечала все. Как его длинные пальцы сжимают простую глиняную кружку. Как напряжена линия его челюсти. Как тень от ресниц ложится на высокие скулы, когда он опускает взгляд. Я злилась на себя за эту наблюдательность, за это непрошеное внимание к деталям, которое казалось почти предательством по отношению к моей собственной независимости.

Днем, чтобы занять руки и голову и прогнать гнетущее напряжение, я решила испечь не просто хлеб, а что-то более деликатное — медовые лепешки. В присланных припасах был бочонок светлого, пахнущего цветами меда, и мне отчаянно захотелось создать в доме атмосферу уюта, а не военного лагеря. Я замесила тесто, раскатала тонкие кружочки и приготовилась их выпекать.

И тут я столкнулась с несовершенством этого мира. Огромный очаг был великолепен для варки похлебок и выпечки простого хлеба, но жар в нем распределялся крайне неравномерно. Я положила лепешки на раскаленный камень. С одного края они тут же начали подгорать, в то время как с другого оставались бледными и сырыми. Я пыталась их переворачивать, двигать, ловить момент, но результат был плачевным. Одна партия превратилась в черные угольки, вторая осталась непропеченной внутри.

— Да что за наказание! — в сердцах пробормотала я, с досадой сгребая лопаткой очередную неудачную порцию. Запах горелого сахара смешивался с ароматом сырого теста, и это было запахом моего маленького поражения.

Он, сидевший до этого неподвижно за столом в главной комнате, вошел на кухню. Вероятно, его привлек запах гари. Он молча остановился и посмотрел на мои кулинарные мучения: на мои раскрасневшиеся щеки, на перепачканные мукой руки и на жалкую горку испорченных лепешек.

Он молчал, просто посмотрел на очаг, и его брови едва заметно сошлись на переносице.

Я отвернулась, решив сделать последнюю попытку. И вдруг заметила, что пламя в очаге изменилось. Оно перестало метаться дикими, неравномерными языками. Огонь выровнялся, превратившись в ровное, спокойное, гудящее марево. Камень, на котором я пекла, перестал быть раскаленным лишь с одного края. Теперь он весь светился мягким, равномерным золотистым светом. Жар, исходящий от очага, стал постоянным и стабильным.

Я, не веря своим глазам, положила на камень новую партию лепешек. И на моих глазах произошло маленькое чудо. Они начали подниматься одновременно, равномерно покрываясь золотистой, румяной корочкой со всех сторон. Через несколько минут я сняла с камня идеальные, пышные, ароматные медовые лепешки.

Я медленно обернулась. Дарек уже сидел на своем месте в главной комнате, снова погруженный в свои бумаги, словно ничего и не произошло. Словно не он только что подчинил себе огонь на моей кухне.

И снова эта смесь чувств. Раздражение на то, что он не может просто сказать: «Давай помогу». И волна теплой, непрошеной благодарности.

Вечером разразилась гроза. Северное небо почернело, и на землю обрушились потоки воды. Я сидела в гостинной, пытаясь при свете очага штопать старую рубашку, когда услышала тихий, мерный звук. Кап. Кап. Кап. В дальнем углу, там, где потолочные балки сходились со стеной, на пол натекала лужица. Крыша, пережившая не одно десятилетие, дала течь.

Я вздохнула, встала и подставила под струйку старый медный таз. Дарек, сидевший в своем кресле с каким-то очередным донесением, поднял голову. Он посмотрел на таз, на темное мокрое пятно на потолке, и на его лице отразилось такое глубокое, личное оскорбление, будто эта протечка была прямым вызовом его власти и компетентности. Он молча встал.

— Куда ты? — невольно вырвалось у меня. — Там же ливень.

— Проблема будет устранена, — отрезал он и вышел на улицу, прямо в стену дождя.

Я подбежала к окну, вглядываясь в темноту. Я не видела, чтобы он лез на крышу. Я вообще ничего не видела, кроме хлещущих струй воды. Но через несколько мгновений я услышала, как изменился сам звук дождя. Барабанная дробь по черепице стала ровнее, глуше. Я присмотрелась, пытаясь разглядеть что-то сквозь потоки воды, и увидела.

Вдоль всей линии крыши пробежало слабое, серебристое свечение. Старая, потемневшая от времени черепица на моих глазах начала едва заметно двигаться. Каждая плитка, словно ведомая невидимой рукой, сдвигалась на долю миллиметра, плотнее прилегая к соседней. Трещинки, которые я раньше и не замечала, затягивались, заполняясь тем же серебристым светом, который тут же твердел, становясь неотличимым от камня. Звук капель, падающих в таз, замедлился и стих. Он починил всю крышу. За несколько секунд. Стоя под проливным дождем.

Еще через минуту дверь открылась, и он вошел. Вода стекала с его волос и одежды, оставляя на полу лужи. Волосы, обычно идеально уложенные, теперь прилипли ко лбу. На мгновение он перестал быть всемогущим лордом Райвеном и стал просто мужчиной, промокшим под дождем. И мое сердце сделало кульбит.

Не думая, подчиняясь какому-то древнему, женскому инстинкту, я схватила со скамьи чистое, сухое полотенце и шагнула к нему.

— Ты промок до нитки…

Он замер, когда я подошла совсем близко. Я протянула ему полотенце, и наши взгляды встретились. В его темных глазах на долю секунды я увидела отражение огня из камина. Воздух между нами затрещал от напряжения, стал густым, тяжелым. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, запах дождя, озона и кожи. Меня неудержимо тянуло сделать еще один шаг, коснуться его руки, убрать мокрую прядь с его лба. Этот порыв был таким сильным и иррациональным, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно, словно нехотя, взял у меня полотенце. Наши пальцы не соприкоснулись, но я почувствовала разряд, прошедший по коже. Он тут же отвел взгляд и, не сказав ни слова, резко отвернулся и пошел наверх, в свою комнату. А я осталась стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем, глядя на мокрые следы, оставленные им на моем чистом полу.

Напряжение после этого вечера стало почти невыносимым. Мы старались не пересекаться, но в маленьком доме это было невозможно. Мы были как два зверя в одной клетке, остро осознающие присутствие друг друга.

Однажды вечером, чтобы хоть как-то разрушить эту гнетущую тишину, я, сама не зная зачем, спросила его, когда он в очередной раз молча смотрел в огонь:

— Кого ты отправил на поиски пожирателя?

Я не ожидала ответа. Думала, он проигнорирует меня или бросит что-то вроде «не лезь женщина в мужские дела». Но он, помолчав, ответил. Его голос был ровным и отстраненным, будто он читал лекцию в военной академии.

— Мой личный отряд. Лучшие из лучших. Они не оставляют следов и не издают звуков. Их обучают годами. Они могут выследить зверя по сломанной травинке и пройти через лагерь противника незамеченными..

Он рассказал мне короткую, сухую историю о том, как несколько лет назад во время пограничного конфликта с дикими кланами гор его отряд, всего из трех человек, в течение ночи без единого звука ликвидировали весь вражеский лагерь. В его рассказе не было ни бахвальства, ни эмоций. Только сухие факты. Но за этими фактами я впервые увидела не просто высокомерного лорда, а полководца. Человека, на чьих плечах лежит ответственность за сотни жизней, который видел смерть и знает цену победы.

И мое странное, нелогичное влечение к нему обрело новый оттенок. Это была уже не просто реакция на его силу. Это было уважение..

В ту ночь я долго не могла уснуть. Ворочалась, перебирая в голове события последних дней. Наконец, мучимая жаждой, я спустилась вниз, попив воды, прошла в гостиную. В гостиной было темно, лишь в камине тлели красные угли, отбрасывая на пол кровавые отсветы. Он был там. Сидел в большом кресле, но не с картами. Он просто смотрел на утихающий огонь.