Я спустилась в главную комнату. Дверь была распахнута настежь. Двое воинов, которых я никогда не видела так близко, вносили в дом носилки. На них, укрытый походным плащом, лежал человек. Третий гвардеец, с лицом серым, как пепел, пытался остановить кровь, текущую из раны на плече раненого.
Дарек стоял рядом. Он был без своего безупречного камзола, в простой рубахе, рукава которой были засучены до локтей. Его руки были в крови. Он отдавал приказы — быстро, четко, без тени паники.
— Воду, чистые ткани, живо! Элиас уже в пути, но мы можем не дождаться. Давление! Держи рану!
Я замерла на месте, не в силах пошевелиться. В воздухе стоял густой, медный запах крови.
— Что ты здесь стоишь? — его голос был резким, но не от злости, а от напряжения. Он заметил меня, и его лицо напряглось еще больше. — Уйди, Оливия. Это не для твоих глаз.
Но я не ушла. Я видела, как бледнеет лицо раненого гвардейца, как слабеют его движения. Я видела отчаяние в глазах его товарища. И я видела беспомощную ярость на лице Дарека. Он был всемогущим драконом, но сейчас, перед лицом смерти своего человека, его магия была бессильна против яда, который уже расползался по венам воина.
И тогда я решилась.
— Пусти меня, — сказала я тихо, но твердо, подходя к ним.
— Оливия, это приказ! — его голос сорвался.
Он не хотел, чтобы я видела эту смерть, чтобы этот ужас коснулся меня.
— Пусти, Дарек, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Я могу помочь.
Он хотел возразить, оттолкнуть меня, но что-то в моем взгляде заставило его замереть. Он отступил на шаг, пропуская меня к носилкам. Я опустилась на колени рядом с раненым. Рана была страшной. Глубокие, рваные следы от когтей, края которых уже начали чернеть, из них сочилась темная, почти не сворачивающаяся кровь.
Не раздумывая, я побежала наверх. Через мгновение я вернулась, неся в руках самое драгоценное, что у меня было — глиняный горшочек с одним из самых крепких саженцев Лунного Светляка.
Когда Дарек увидел, что я держу в руках, его лицо изменилось. Недоумение сменилось абсолютным, громовым шоком. Он знал. Легенды, донесения шпионов, переговоры с Клином — все сошлось в одной точке. Он смотрел на крошечное, сияющее растение, как на явление из древнего мифа.
Я ничего не объясняла. Осторожно сорвала с саженца два маленьких, перламутровых листочка. Они слабо светились в моих пальцах. Я растерла их, и они тут же превратились в густую, сияющую, серебристую пасту.
Когда я повернулась к раненому, Дарек уже действовал.
— Держать его! — его голос был громовым раскатом приказа, обращенным к остальным гвардейцам. — Не давать ему двигаться!
Они, повинуясь инстинктивно, крепко взяли товарища за руки и плечи. Я зачерпнула сияющую мазь пальцами и, не колеблясь, положила ее прямо в рану.
Раздался шипящий звук, как от соприкосновения воды и раскаленного металла. Раненый дико, нечеловечески закричал, его тело выгнулось дугой. Гвардейцы, державшие его, побледнели, их руки дрогнули.
— ДЕРЖАТЬ! — взревел Дарек, и его голос был наполнен такой мощью, что, казалось, задрожали стены. — Она вытягивает гниль!
И они увидели. На их глазах края страшной раны начали светлеть. Чернота, уже начавшая расползаться по коже, втянулась обратно, собираясь под моей рукой. Серебристая паста темнела, превращаясь в черную, дурно пахнущую корку. Через минуту, когда крик стих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием, я осторожно сняла эту корку. Под ней, вместо рваного месива, была чистая, розовая, здоровая плоть. Кровотечение полностью остановилось. Края раны начали медленно, но заметно стягиваться на глазах.
В комнате повисла оглушительная тишина. Гвардейцы смотрели то на исцеленную рану, то на меня с благоговейным ужасом. Раненый, хоть и был слаб, но дышал ровно, и на его щеках проступил слабый румянец.
В этот момент в дверях появился еще один человек — пожилой, сухой мужчина в дорожном плаще. Лекарь. Он с порога окинул взглядом сцену и замер.
— Магистр Элиас, — произнес Дарек, не отрывая от меня взгляда. — Кажется, ваша помощь… больше не требуется.
Я медленно встала, чувствуя, как дрожат колени, посмотрела на спасенного гвардейца, на свой драгоценный, но уже не такой полный саженец, а потом на Дарека. И на его лице, в его потрясенном взгляде, я увидела нечто новое. Он больше не видел во мне загадку или проблему.
Он видел чудо. И это пугало меня куда больше, чем его гнев.
26
После того дня, когда я исцелила его воина, Дарек изменился. Исчезла его холодная отстраненность.
Он больше не запирался в главной комнате со своими картами. Он начал… присутствовать. Когда я утром выходила в огород, он уже стоял на крыльце с чашкой чая в руках. Он не говорил ни слова, просто смотрел, как я вожусь с растениями. Но это был уже не оценивающий взгляд лорда, а растерянный взгляд мужчины.
Однажды утром он спустился ко мне в сад. Я как раз проверяла свои саженцы капусты и, почувствовав его приближение, инстинктивно выпрямилась.
Он посмотрел на мои руки, перепачканные землей, на простые грядки.
— Зачем тебе все это? Этот огород?
Вопрос был искренним. Он действительно не понимал. В его мире еду приносили слуги.
— Мне нравится, когда из ничего получается что-то, — ответила я, проводя пальцем по упругому листу капусты. — Когда земля отдает тебе свое тепло, в ответ на заботу. Это… честно.
Слово «честно» заставило его замолчать. Он смотрел на мои руки в земле, на простые грядки, и я видела, как в его голове не сходятся какие-то важные детали.
— Ты и в… своей прошлой жизни… занималась землей? — спросил он тихо, словно боясь спугнуть ответ. — У тебя был такой сад?
Я кивнула, не отрывая взгляда от своих растений. Вспоминать прошлую жизнь было больно, но его искреннее любопытство обезоруживало.
— Был. Небольшой участок. Моя единственная отдушина.
Он помолчал, обдумывая это. Я чувствовала, как он собирается с духом для следующего вопроса, более личного.
— Там… у тебя был муж? — наконец спросил он.
Я горько усмехнулась своим воспоминаниям.
— Был. Давно. Эта история закончилась много лет назад.
— Он… умер?
— Для меня — да, — ответила я уклончиво, но честно. Колька, бросивший меня с клеймом «пустоцвет», действительно умер для меня в тот самый день.
Дарек не стал расспрашивать дальше. Он почувствовал, что затронул старую рану. Он сделал шаг ближе, и я невольно подняла на него глаза. Он смотрел на меня в упор, и его следующий вопрос прозвучал почти шепотом, но ударил в самое сердце.
— Оливия… ты была там счастлива?
Вопрос повис в воздухе, наполненном ароматом земли и солнца. Я огляделась: мой дом, мой огород, мой верный Мрак, дремлющий на крыльце, и этот невозможный, могущественный дракон, который пытался разглядеть мою душу.
— Там я была очень одинока, — тихо призналась я. — И я давно с этим смирилась. А здесь… — я обвела рукой свои скромные владения, — здесь у меня есть земля, которая отвечает на мою заботу, и друг, который никогда не предаст. Здесь я впервые за долгие годы чувствую, что живу, а не просто существую.
Я посмотрела ему прямо в глаза, и в них больше не было ни гнева, ни подозрения. Лишь глубокая, темная задумчивость и что-то еще, чему я не могла дать название.
— Так что да, лорд Райвен. Несмотря на монстров и опасность. Здесь я счастлива.
Он постоял еще немного и, не найдя больше слов, вернулся в дом. Но лед был сломлен. Он пытался говорить со мной. Пытался понять.
Вечером, после ужина, мы сидели в гостинной. Обычно он был поглощен своими свитками, но в этот раз они лежали нетронутыми.
— Этот камин, — вдруг сказал он так тихо, что я вздрогнула. — Он почти такой же, как был в моих детских покоях в замке.
Я замерла с шитьем в руках, боясь спугнуть это мгновение откровенности.
— Моя матушка… она не была драконом. Она была из древнего, но почти угасшего человеческого рода. Отец выбрал ее за красоту и доброту. Она всегда говорила, что огонь в очаге — это сердце дома. Она любила сидеть вот так же, как ты сейчас, и шить, пока я читал книги о древних героях.
